Алан Григорьев – Время испытаний (страница 11)
— А ты уже посмотрела свой сон? — Элмерик всё-таки вспомнил про масло и приложил его ко лбу.
— Конечно!
— И кого увидела?
Розмари, подбоченившись, фыркнула:
— Ха! Так я тебе и сказала. Не твоё это дело-та. Может, эльфа!
— Мастера Каллахана? Вот уж кто точно оставляет неизгладимый след в душе каждого.
— Я не говорила, что это был он.
— А кто? — у Элмерика возникло подозрение, что Розмари его дурачит, но, кажется, та говорила серьёзно.
— А кто ж его знает-та… Встречу — узнаю. Или нет. Я лицо плохо запомнила-та.
— Слушай, а может, одолжишь мне своё веретено? Всего на одну ночь. Я тоже хочу попробовать.
— Ох, ну ты и придумаешь-та!.. — Девушка глянула на него с недоверием, но потом всё же кивнула. — Ладно. Не потеряй только. И смотри, чтобы ветка рябины была свежая, иначе не сработает. А когда срежешь её и пойдёшь к дому-та, ни в коем случае назад-та не оглядывайся. Особенно коли шаги за спиной услышишь-та.
— Рябина сразу за забором растёт. Надо только успеть до темноты, — Элмерик глянул за окно: солнце уже коснулось верхушек леса, и сумерки были не за горами. — А что за шаги?
Розмари понизила голос до шёпота:
— Когда собираешься-то гадать незадолго до Самайна, по твоему следу может пойти мертвец. Так он выбирается в мир живых-та. Обернёшься — и пиши пропало. Либо сразу там же от страха преставишься-то, либо до конца года не доживёшь, потому что мертвец за собой утянет-та. Ясно тебе?
— Куда уж яснее. Спасибо, что предупредила. Я ни за что не стану оборачиваться!
Сжимая веретено в руке, Элмерик помчался к выходу.
Когда он, впопыхах натянув куртку и шапку, выскочил на улицу, небо уже окрасилось закатным багрянцем. У него было не более получаса в запасе.
Рябину бард отыскал быстро. На её ветвях пламенели алые ягоды, и с десяток крупных ворон слетелись на угощение. Завидев его, птицы захлопали крыльями и взмыли в воздух, оглашая окрестности громким карканьем.
— Я только на минутку, — заверил их Элмерик, карабкаясь по нижним сучьям: до ягод ещё надо было дотянуться.
Нога соскользнула по мокрой коре; он чуть было не сорвался, но всё же удержался. Вот только вляпался ладонью прямо в птичий помёт.
Вторая попытка оказалась более успешной. Уцепившись покрепче за шершавый ствол, бард срезал тонкую веточку, ещё не тронутую птицами, и мысленно попросил прощения у дерева, как учил мастер Патрик. Любое растение требует вежливого обращения, а обиженная рябина не годится для оберегов и чар.
Спрятав добычу за пазуху, Элмерик ловко спрыгнул на землю, даже не поморщившись: мастер Шон оказался хорошим лекарем, и нога больше не болела. Интересно: почему он не смог вылечить мастера Патрика? Хотя, тому, наверное, досталось сильнее…
Вороны опять закаркали. Элмерик хотел оглянуться, но вовремя вспомнил предупреждение Розмари. Нельзя! Он поплотнее натянул шапку на уши и зашагал к колодцу, чтобы отмыть испачканную руку.
Смеркалось быстро, и нужно было успеть вернуться в срок. Элмерик глубоко вдохнул и выдохнул. Времени полно, он всё успеет. А вороны — просто дурные птицы, шумят по поводу и без. Успокоиться не вышло. Бард готов был поклясться, что чувствует чужой взгляд, направленный ему в спину. Уже во второй раз он чуть не обернулся.
Прикрыв глаз, Элмерик перешёл на истинное зрение. Холм и колодец выглядели обычными, а о том, что позади, он старался не думать. Может, ему вообще почудилось?
Пройдя ещё десятка два шагов, он убедился — нет, не почудилось. Кто-то крался по пятам и дышал ему в спину. И ладно, если и впрямь мертвец. А что, если Лисандр?
Сердце заколотилось, как бешеное. Больше всего Элмерику хотелось броситься бежать со всех ног, спрятаться за оградой. Но тогда преследователь поймёт, что его обнаружили и может напасть. Пусть уж лучше следит исподтишка.
Дойдя до колодца, бард сбросил ведро и повернул скрипучий ворот. Одной рукой это было делать не так-то просто, но перемазаться в птичьем помёте ещё больше ему не хотелось. Тем более что вторая рука могла понадобиться для защиты: пальцы сами собой сложились в щепоть для отбрасывающего заклятия. Сохранять невозмутимый вид становилось всё сложнее. Цепь слишком медленно ползла вверх, наматываясь виток за витком. Мышцы ныли, всё тело охватила нервная дрожь. Элмерик упёрся коленом в колодезный сруб, и дело пошло быстрее. Закрепив цепь, он ухватил ведро за ручку и потянул на себя, но второпях оступился. Сапоги вмиг разъехались на льду.
Хватая ртом морозный воздух, бард начал неловко заваливаться назад. Ох, только бы опять не сломать чего-нибудь! Он зажмурился, смирившись с неизбежным падением и ожидая удара, но вдруг чьи-то сильные руки подхватили его под мышки и рывком поставили на ноги.
— Эй-эй, осторожнее!
Услыхав знакомый голос, Элмерик напрочь забыл о предупреждениях. Резко — аж шея хрустнула — обернулся и остолбенел: ох, и правда мертвец!
Сердце ухнуло в пятки, крик застрял в горле, ведро выпало из рук и вода разлилась на землю, окатив штаны до колен, но всё это было уже не важно. Потому что рядом стоял Мартин.
Несколько мгновений бард ловил ртом воздух, а потом вдохнул и завопил так, что у самого в ушах зазвенело.
Ох, права была Розмари. Она часто оказывалась права. Только поздно: он уже обернулся. Теперь беды не избежать.
Мартин закрыл ему рот ладонью, а потом, хорошенько встряхнув за плечи, развернул к себе:
— Да не ори ты. Это всего лишь я.
В истинном зрении старый приятель (или всё таки упырь, занявший его тело?) выглядел не лучшим образом: бледное лицо отливало синевой, на левой щеке алели царапины, воспалённые глаза налились кровью, а на шее виднелся багровый, как у висельника, след. Плечи укрывал тот самый плед, который Мартин оставил лианнан ши (ну, или какой-то очень похожий). Проклятие, лишающее радости даже смотрящего, всё ещё было на месте, только теперь пульсирующий чёрный туман пронизывали иглы льда, похожие на заоконную изморозь. А в воздухе витал сладкий яблочный аромат — такой неуместный для этого времени года.
— М-м-мартин… — Элмерик не узнал собственного голоса: он заикался, прямо как Орсон в худшие дни.
Стуча зубами от страха, бард поднял руку в охранном жесте. Так, спокойно. Он многому научился у Соколов и к тому же знает истинное имя упыря:
— Оставь меня в покое, Мартин! Уходи, откуда пришёл!
Несмотря на все злоключения, помирать прямо сейчас Элмерику не хотелось. Глупо было бы не дожить до конца года лишь потому, что любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Тем более что колдовской год обычно считался как раз от Самайна до Самайна, и до праздника оставались считанные дни…
Улучив момент, бард вывернулся и со всех ног рванул в сторону дома, то и дело оскальзываясь на талом снегу и чертя в воздухе защитные фэды (от спешки те получались криво). Позади ему чудились хлопанье крыльев и карканье ворон. Тьма бежала за ним по пятам, а до спасительной изгороди под защитой каменного круга было ещё далековато. Как только последний луч солнца погаснет в небесах, обещание, данное Каллахану, будет нарушено. Тогда ни обереги, ни заклятия — ничто не поможет. У нарушенного гейса цена одна — жизнь.
Он успел перемахнуть через изгородь за миг до наступления темноты, развернулся и размашисто начертал в воздухе печать против нежити. На этот раз получилось: огненные линии вспыхнули, перегораживая Мартину путь. Может, мельница и была под защитой Каллахана, но так было спокойнее. Такую печать ни один мертвяк не смог бы пройти.
Искрящиеся линии слепили глаза, и Элмерик не сразу заметил, что Мартин стоит совсем рядом — по ту сторону ограды. Можно руку протянуть — и коснёшься. Языки пламени плясали в его зрачках, а в ночной тиши слышалось тяжёлое дыхание. Их разделяли только печать и хлипкий забор, потемневший до дождей и времени…
— Уходи! — прошипел Элмерик. — Ты не сможешь пройти. Это место заклято от немёртвых.
Мартин усмехнулся, но вышло как-то невесело:
— Эй! Не глупи. Я живой, вообще-то.
Бард замер. Ему хотелось верить, но слишком страшно было обмануться.
— Чем докажешь? Я сам видел тебя мёртвым! И не только я.
Время уже даже не замедлилось, как это бывает в такие моменты, а будто перестало существовать вовсе.
Мартин пожал плечами и перемахнул через изгородь — прямо сквозь заклятие. Его волосы подсветил магический огонь, создав вокруг головы сияющий ореол, а черты лица совсем потерялись в темноте.
— Мёртвый бы не прошёл, а я прошёл.
Пламенная преграда, ничуть не потревоженная, горела у Мартина за спиной так же ярко, как прежде. Из его рта вырывался пар (а тёплое дыхание, как известно, нежити не свойственно). Элмерик похлопал глазами, всхлипнул и уткнулся лбом в его плечо, обнимая обеими руками. От клетчатого пледа пахло сырой овечьей шерстью, костром и яблоками.
— Ну ты и напугал меня… — бард осёкся, проглотив словечко «дурень».
Перед ним был не просто старый друг, а один из Соколов — ровесник мастера Патрика, чародей на королевской службе, не раз побывавший в бою; старик с внешностью юнца — всё это не укладывалось в голове.
— Прости, я не хотел, — Мартин попытался высвободиться из цепких объятий, но не преуспел; лёгким движением он взъерошил волосы Элмерика, словно успокаивая испугавшегося ребёнка. — Кто ж знал, что ты слова мне не дашь сказать, сразу орать начнёшь! Понимаешь, так было нужно: чтобы все считали, что я умер.