Алан Григорьев – Кощеевич и Смерть (страница 37)

— Хор-рошо, если хочешь знать, то я видел твою отр-рубленную голову. У Весьмир-ра в р-руках. И не говор-ри, что ты бессмер-ртный, все и так это знают. Вот только много ли толку от тебя бессмер-ртного будет без головы? И пр-рости, но на этот р-раз я всё р-расскажу Маю. Может, хоть он отговор-рит тебя от глупостей!

— А ну, сиди тихо, — Лис щёлкнул воронёнка по клюву. — Ты не расскажешь. Ничего. Никому.

Чары повиновения никогда прежде не работали на птиц. Но, видимо, Вертопляс был уже чем-то большим, чем просто птица, поэтому кивнул:

— Слушаюсь, господин.

Хриплый голос вещуна прозвучал безжизненно, как у какого-нибудь свежеподнятого злыдня, и Лису на мгновение стало от самого себя противно. Одно дело — супостатов всяких выводить на чистую воду. Другое дело — друзьям голову морочить.

«Больше не буду так делать, — мысленно пообещал он и тут же добавил, оставляя себе лазейку: — Без серьёзной необходимости».

Тут по стене скользнула быстрая тень, и в библиотеке возникла мара. Не Маржана. Значит, наверное, Муна.

— Прошу прощения, что прерываю, княжич. Ты собирался идти ловить негодяев. Сёстры готовы и ждут.

— Ах да! — Признаться, Лис уже позабыл о своём давешнем приказе. Подслушанный царский совет и видение Вертопляса теперь занимали все его мысли. Но мара была права. Враг в замке что червяк в яблоке — будет грызть и подтачивать изнутри. А через какое-то время посмотришь, а всё прогнило, одна оболочка осталась красивая.

Ничего не поделаешь, пришлось идти.

Злоумышленники в этот день не ловились. Похоже, почивали в своих норах. Зато Лис наслушался чествований от всех, кому пожимал руки, — дескать, велик княжич, который до народа снисходит да о нуждах расспрашивает.

Когда настало обеденное время, он разделил трапезу с мэрами (хлеб, мясо, крепкий чай с овечьим молоком и травами), но не забыл проверить яства на наличие ядов горынычевой чешуйкой. Ничего, конечно, не обнаружил.

Обиделись ли мары, с интересом следившие за чарами? А пёс их знает. Вслух, по крайней мере, ничего не сказали.

Зато одна из сестёр-кошмариц (Мариам — кажется, так её Муна назвала) принесла интересную весть. Мол, выяснилось, куда делся Мшистый замок, в котором закрылась от мира Доброгнева. Не морок, не отвод глаз, а сильное заклятие — такое не всякому чародею по силам — поместило его на самую грань миров, сделав собственным отражением в воде. Лишь дважды в день — на рассвете и на закате — замок показывался взгляду на прежнем месте, посередь Чёрного озера. Оно и понятно зачем: без этого условия все обитатели Мшистого быстро бы ушли за грань, оказались в кромешном нигде, стали бы тенями, которые порой мелькают на дороге снов.

С одной стороны, весть объясняла пропажу, с другой — весьма тревожила. Сама Доброгнева не могла сотворить ничего подобного. Не потому, что неумеха, а потому, что в своё время очень разозлила их общего отца Кощея. В наказание тот сделал для дочери невиданной красы ожерелье, в котором невозможно колдовать. Снять, разумеется, тоже было нельзя.

Лис хоть и не любил сестру (Ещё бы! Сколько раз она его убить пыталась! И это было, заметим, до обретения бессмертия!), но всё же пожалел её в тот день, когда наказание свершилось. Сейчас же от прежней жалости не осталось и следа. Гораздо больше его волновало, какого такого чародея сестрица уговорила спрятать Мшистый. Упырям да злыдням, которых она на груди пригрела, такое не по силам. Среди жалкой горстки навьей знати, сбежавшей вместе с княжной, тоже были не колдуны, а так, колдунишки.

Поэтому Лис не мог не приказать:

— Мариам, узнай, кто наложил эти чары!

— Повинуюсь. Мне прямо сейчас отправиться обратно?

— Нет, сначала поешь, отдохни, а завтра — повинуйся.

Вопреки ожиданиям княжича, мара не обрадовалась.

— Я надеялась остаться на праздник…

— Подумаешь, праздник, — фыркнул Лис. — Тут под боком великое чародейство не пойми кто творит, а они пить-гулять собрались! Это сейчас Доброгневе до нас дела нет, вот она и прячется. Но неужели вы думаете, что она бездействует? Кстати, и нам хватит прохлаждаться. За дело!

И они снова отправились бродить по замку — без роздыху до самого заката.

Когда хвалы набили оскомину, а просьбы перестали задерживаться в голове, Лис отпустил мар и отправился к себе в опочивальню. Там, сидя за столом и цедя из кружки подогретую медовуху, он размышлял: что же пошло не так? Где же все злоумышленники? Почему они ни одного не встретили? Может, заклятие оказалось с изъяном? Да нет, на старике Галариде же сработало…

От навязчивых мыслей разболелась голова. Не острой, а такой неприятной ноющей болью, от которой никакие заговоры не помогают. И ведь даже пожаловаться некому. Княжич — без малого князь — вообще жаловаться не должен. Не к лицу ему слабость показывать. Раньше можно было хоть с матерью горестями поделиться, но теперь… если Василиса и слышала сына, то ответить всё равно не могла.

Лис, не раздеваясь, упал на постель и свернулся калачиком поверх одеяла. Некоторое время он вертелся, маялся, прятал голову под подушку — но от собственных мыслей и тревог разве спрячешься?

Одиночество казалось тягучим, липким. Оно даже пахло как прогорклый мёд. За окном разыгралась непогода, дождь шёл со снегом вперемешку. Лис то и дело вздрагивал от стука капель по подоконнику, сжимался от неистовых завываний ветра, будто пророчащих беду.

Бр-р-р… хватит с него и одного пророка — дурачка пернатого. И кто его только за язык тянул? Княжич успел забыть, что сам вынудил воронёнка сказать правду.

И пускай Лис сам ничего не видел, но, как многие певцы, обладал богатым воображением, поэтому легко представил себе собственную окровавленную голову в руках Весьмира. В этих видениях дивий чародей ещё и хохотал, потешаясь над поверженным врагом… Вообще-то, насколько Лис помнил, Весьмир не отличался кровожадностью, даже наоборот. Но воспалённому рассудку разве объяснишь?

— Почему, став бессмертным, я стал ещё больше бояться? — взвыл он, глядя в потолок.

— Потому что бессмертие не даёт полной неуязвимости? — Марена возникла возле его постели так внезапно, что Лис заорал и выхватил из-под подушки кинжал.

— Успокойся, это всего лишь я. И даже не в истинном обличье, которое ты так не любишь, — Смерть поджала губы, всем видом выражая неодобрение.

— Прости… — княжич вытер со лба холодный пот. — Что ты там говорила?

— Бессмертие не даёт полной неуязвимости, — повторила Марена. — Это весьма огорчало твоего отца.

— Последнее замечание было лишним, — буркнул Лис. — Мне всё равно, что его там огорчало, а что — радовало.

— Хочешь или нет, но ты его сын, его плоть и кровь. Отрицая вашу схожесть, ты отрицаешь часть себя.

— Ла-ла-ла, не хочу ничего об этом слышать, — княжич заткнул уши пальцами.

Смерть замолчала, но продолжила смотреть в упор своими бездонными чёрными глазищами. Ну да, куда ей торопиться? Ждать пришлось недолго, Лис сам убрал руки и вздохнул:

— Знаешь… пожалуй, ты права насчёт неуязвимости. Вместе с бессмертием как-то надеешься её заполучить. Ведь, если подумать, а проку-то в вечной жизни, если тебе отрезали голову и сложили в сундук? Лучше уж помереть, чем вот так вляпаться…

— Ну что тут скажешь? Не попадайся, — развела руками Смерть.

— Ага. А чтобы не мучили страхи, надо просто перестать бояться.

— Именно, Ты начинаешь понимать суть.

— Вообще-то это была шутка.

— В каждой шутке есть доля истины.

— Всё это ерунда, — вместо усмешки у Лиса вырвался нервный всхлип. — Заклятия против страха забирают и осторожность, а это ещё опаснее. Так-то и мухоморов наесться можно. Но действие пройдёт, и всё вернётся на круги своя.

— От мухоморов ещё и живот заболит. Даже у бессмертного, — Смерть присела на кровать. В её голосе появились участливые нотки. — Но я о другом толкую, милый. Есть на свете вещи, которые не может изменить даже такой могучий чародей, как ты. Можно только изменить своё отношение к тому, что гнетёт. Этим ты облегчишь свою участь. И мою.

— То есть нужно взять и смириться? А если я так не хочу?

— Тогда страдай.

Некоторое время они молчали. Лис смотрел, как Марена в задумчивости перебирает бусины на своём поясе. Пальцы у неё были тонкие, изящные, а ногти острые, словно кинжалы. И зачем ей серп? Она и так с нитями жизней справится влёгкую.

— Рена… — он облизал пересохшие губы. — А можно спросить тебя… про отца?

— Спрашивай, если хочешь.

— Ты говорила, он тоже боялся. Не подскажешь, как он справился со своими страхами?

— А он не справился. Поэтому и стал Кощеем, которого ты ненавидишь, потому что другого не застал.

У Лиса всё похолодело внутри.

— Хочешь сказать, если я не справлюсь, то тоже… — произнести дальнейшее у него язык не повернулся, поэтому Смерть закончила за него:

— Да, станешь таким, как он. Я знаю, что это твой самый худший страх. И если ты хотел услышать слова утешения, то у меня их нет.

— А почему ты…

Нет, Марена точно читала его мысли! Лис опять не успел закончить, а она уже ответила:

— Потому что не хочу, чтобы тебя постигла та же участь, и считаю своим долгом предупредить. Помнишь, я говорила: мне нужен тот, кто меня не боится. Хочется, знаешь ли, порой просто поболтать о том о сём. В тавлеи поиграть. Ты, кстати, играешь?

— И весьма неплохо, — на этот раз Лис улыбнулся вполне искренне. И тут ему пришла в голову замечательная идея. — Слу-ушай! А пошли вместе на праздник? Отдохнём, развеемся. Там будет много интересного. Сперва скачки, потом кулачные бои, а под утро…