Алан Григорьев – Чудеса Дивнозёрья (страница 25)
Они показали ещё много разных трюков, и к концу перемены Алёнка если не стала самой популярной девочкой в классе, то уж точно перестала быть изгоем. Всем хотелось потрепать пса за мягкие плюшевые уши, сфотографироваться в обнимку и, конечно, угостить его чем-нибудь вкусненьким.
Семёнов сидел в стороне и не принимал участия в общем веселье. Когда до звонка оставались считанные минуты, Алёнка сама подошла к нему и, положив руку на холку симаргла, спокойно спросила:
— Не хочешь собачку погладить?
Семёнов некоторое время молчал, ковыряя землю носком кроссовка, а потом буркнул:
— Не-а. Цапнет ещё… зубищи-то вона какие!
— Он может, — не стала спорить Алёнка. — Очень уж не любит хулиганов. Особенно тех, кто меня обижает.
— Ты мне угрожаешь, что ли? — вскинулся Семёнов.
Снежок почувствовал, как в глубине души его хозяйки шевельнулся липкий страх, и поскорее подумал: «Ничего не бойся! Защищу! Укушу его. Сейчас!»
Алёнкина рука покрепче ухватила его за загривок, и сознания симаргла коснулась чёткая команда: «Снежок, фу! Не вздумай».
— Предупреждаю, — она шагнула ближе, подойдя к Борьке почти вплотную. — Слыхал, небось: я — младшая дивнозёрская ведьма. Не отстанешь от меня — ни в чём тебе больше удачи не будет. Станут стулья под тобой падать, кнопки летать и карандаши в руках ломаться. Хочешь по-плохому?
— Н-нет, — Семёнов, сглотнув, попятился.
— Тогда веди себя хорошо, — Алёнка погрозила ему пальцем.
В её голове мелькнула мысль, что Тайка, пожалуй, поступила бы так же, и Снежок был с ней полностью согласен.
Прозвенел звонок, и дети разошлись по классам, а симаргл остался на улице. Он как раз обдумывал, стоит ли последовать за хозяйкой, подождать её у ворот школы или всё-таки пойти домой, когда к нему подошла Тайка.
— Ты молодец, — она запустила пальцы в его густую шерсть. — Теперь этот вредный Семёнов будет бояться нашу Алёнку и не станет к ней приставать.
— Так его! Так его! — пролаял Снежок, виляя хвостом.
— Думаю, дальше она сама справится. Ей не хватало только уверенности в себе, но ты помог Алёнке её обрести, — Тайка улыбалась, но её глаза отчего-то были печальными, и симаргл, склонив голову набок, тявкнул:
— Откуда. Ты. Знаешь?!
— Ну, я когда-то побывала на её месте, — Тайка дёрнула плечом. — Только у меня симаргла не было. Но всё равно я нашла внутренние силы и смогла противостоять обидчикам. Просто это заняло немного больше времени. Пришлось даже побить одного мальчика лыжной палкой, представляешь?
Снежок недоумённо встряхнулся:
— Зачем палкой? Ты. Же. Ведьма!
— Тогда ещё не была, — Тайка вздохнула. — Да ладно, и так неплохо получилось… Меня до сих пор боятся.
Снежок ткнулся лбом в её живот и тихонько заскулил:
— Стра-ах. Одино-очество. Грустно-о-о…
— Такова жизнь, Снежок. Бабушка не раз говорила: люди боятся того, чего не понимают. А не понимают они всего, что отличается от общепринятого. Но лучше смотреть на мир широко распахнутыми глазами и всё время узнавать что-нибудь новое, чем пытаться загнать всех в одинаковые рамки. Тогда и обижать никого не захочется. Люди, которым нравится делать больно другим, сами глубоко обделены и несчастны, понимаешь? У них такая большая чёрная дырка внутри. А дети берут пример со взрослых и сами потом тоже становятся несчастными… — вздохнув, она присела рядом на корточки и взлохматила шерсть за ушами симаргла.
Снежок, признаться, не очень понял эти слова, но на всякий случай облизал её руки. Ему сейчас хотелось бы погонять назойливых воробьёв в школьном дворе или порыться в земле в поисках какой-нибудь завалящей косточки, но он не решился оставить Тайку одну. Пока её бестолковый коловерша летает невесть где, кто-то же должен утешить ведьму-хранительницу. Она ведь только с виду сильная да взрослая, а сама нуждается в защите не меньше той же Алёнки… Но Снежок поможет!
Симаргл положил лапу ей на колено и заливисто взлаял:
— Пойдём. Поедим. Колбасы!
По его мнению, это был лучший рецепт от всех несчастий.
До чего же неудачный день! Растрёпанная и зарёванная Тайка влетела в дом, в сердцах пнула пустое ведро, которое кто-то поставил на пути, и принялась срывать с себя джинсовку.
— Чаво бушуешь? — насупился домовой Никифор. — А ежели б в ведре помои были? Пришлось бы пол перемывать!
— Прости, — шмыгнула носом Тайка. — Это от расстройства. П-просто не подумала…
Как только она принялась оправдываться, слёзы из глаз полились ещё пуще, и Никифор, покачав головой, протянул ей платок:
— Ну-ну, успокойся. Я ж тебя не ругаю, просто ворчу по-стариковски. Чаво у тебя случилось, Таюшка-хозяюшка?
— Да всё как-то по-дурацки! — она высморкалась в платок. — Представляешь, по литре ни за что ни про что трояк влепили.
— Так-таки ни за что ни про что? — прищурился домовой.
— Да! Нормально я отвечала! У этой мымры просто плохое настроение было, понимаешь? А теперь оно плохое у меня. И ещё, когда назад шла, баба Лиза в меня помоями плеснула…
Вот говорят, что жаловаться вроде как нехорошо, но Тайка жаловалась и понимала, что с каждым сказанным словом ей становится на самую капельку легче. Только всё равно было немного совестно: вон Никифор явно с утра в добром расположении духа был, ходил, напевая, улыбался, а теперь насупился:
— Чавой-то баба Лиза не права… Случайно плеснула али нарочно?
— Не знаю. Случайно, наверное. Она и сама испугалась будто бы. Но вместо того, чтобы извиниться, наорала — дескать, неча под её окнами шастать, — от обиды Тайка закусила губу.
— А ты чаво?
— Да промолчала. Не было у меня сил с ней ругаться, сжала зубы и побежала домой ещё быстрее. Ой… привет, Гриня.
Тайка только сейчас заметила, что у них гости. Леший сидел за столом и смотрел на неё грустными синими глазами.
— Здорово, ведьмушка. Я не вовремя зашёл, да?
— Нет, что ты! Всё в порядке, — Тайка сглотнула слёзы. — Ты же знаешь, я тебе всегда рада. Извини за всё это…
— Да ладн, — вздохнул Гриня. — Всё путём.
Это прозвучало так грустно, что Тайка вмиг поняла: всё далеко не «путём». Похоже, не у неё одной выдался тяжёлый день…
Рядом с лешим прямо на кухонном столе восседал Пушок и постанывал над вазочкой с пряниками. Вся его морда была в крошках.
— А у меня тоже всё плохо, — мявкнул он.
— Что, пряники больше в брюхо не лезут? — проворчала Тайка, снимая кроссовки.
Коловерша одарил её возмущённым взглядом и надул щёки.
— Живот у меня болит.
— А потому что меньше надо жрать всякую гадость!
Ну вот, теперь Пушок нахохлился ещё больше, отвернулся к окошку, возмущённо взмахнув крыльями… Хлоп! Вазочка с пряниками упала на пол, тонкое стекло разлетелось вдребезги.
— Вот я щас тебе по заднице, гад пернатый! — Тайка схватилась было за полотенце, но через миг, опомнившись, опустила руку. — Пушочек, прости. Не понимаю, чего я взъелась? Пёс с ней, с вазочкой, она всё равно старая была и мне не нравилась. А осколки щас уберём.
Отбросив полотенце, едва не ставшее орудием несправедливого возмездия, она взялась за совок и веник. Пушок больше не вжимал голову в плечи, но взглядом остался мрачен. Пока Тайка убирала осколки, Никифор принёс коловерше стакан воды и таблетку:
— На-ка, выпей. Полегшает.
А потом нырнул под стол к Тайке и шепнул:
— Ой, неловко вышло. Пушок-то наш с Гринькой тока што поцапались, потому и сидели такие смурные.
— А они-то чего не поделили? — так же шёпотом ахнула Тайка, сметая осколки.
— Да, понимашь, Гриня начал своими печалями делиться, а Пушок расфыркался, мол, не проблемы это вовсе. Ну а дальше слово за слово…
— М-да, плохо дело… — выпрямившись, Тайка ссыпала осколки вазочки в мусорное ведро, заботливо подставленное домовым. — Это не кикимора-раздорка у нас часом опять завелась?
Никифор пожал плечами, а леший снова вздохнул, да так тяжко, что Тайке ничего не оставалось делать, кроме как сесть напротив и, подперев подбородок ладонями, сказать:
— Ну, рассказывай давай, что там у тебя?