Алан Гарнер – Луна в канун Гомрата (страница 4)
— Мы о ней уже говорили, — быстро сказал Альбанак. — Браслет пробудет у меня совсем недолго, и едва ли царица ведьм так скоро отправится на юг. У нее пока недостаточно сил, чтобы действовать открыто. Послушать Утекара, так она и за Минит-Банногом не чувствует себя в безопасности: не то зачем бы ей оборачиваться камнем среди камней?
— Твоя правда, — согласился Каделлин. — Должно быть, я излишне осторожен. И все же мне бы не хотелось, чтобы этих детей подводили так близко к опасной черте. Не надо, Сьюзен, не сердись: не возраст внушает мне тревогу, но ваша человеческая природа.
— Но почему? — воскликнула Сьюзен.
— А почему, как ты думаешь, люди знают о нас лишь из легенд? Мы избегаем вас не ради собственной безопасности, как лиос-альфары, но ради вашей. Так было не всегда. Когда-то мы были близки, но потом, незадолго до исхода эльфов, вы переменились. Вам показалось проще подчинять себе мир одними руками: дороже мыслей сделались для вас вещи. И называлось это — Эпоха Разума.
Для нас же все наоборот. И в чем наше могущество, в том ваша слабость. Оттого и не след вам вмешиваться в наши дела, ведь не только злые чары для вас опасны. Есть другие силы — древние, дикие: нам они не враждебны, но человеку с ними не сладить.
Вот почему мы отдалились от людей и стали воспоминанием, а потом предрассудком, страшной сказкой для зимних вечеров, призраками, над которыми смеются при свете. Теперь понимаете, почему я обошелся с вами столь сурово?
— Я… кажется, да, — вздохнула Сьюзен. — Не всё, но понимаю.
— Но если вы так давно от нас отделились, — удивился Колин, — то почему вы разговариваете совсем как мы?
— Вовсе нет, — пояснил волшебник, — просто, когда вы здесь, мы говорим на всеобщем языке. У нас есть много разных наречий. Мы и на этом языке говорим по-разному — одни лучше, другие хуже. Вы разве не замечали? Эльфы много лет держались от людей подальше, и говорят они по старинке, да к тому же и плохо. Сам я, гномы и еще несколько друзей порою слышим людскую речь и знаем ее куда лучше эльфов, хоть и трудно нам совладать с нынешней краткостью да быстротою. Альбанак больше нашего встречается с людьми, но даже он понимает не всякое слово. Впрочем, его все равно считают безумным — с него и спрос невелик.
Посидев еще немного, ребята собрались домой. Разговор не клеился, Каделлин явно был чем-то озабочен. В начале восьмого они поднялись по короткому наклонному проходу, который вел прямо к Холивеллу. Волшебник притронулся посохом к стене — камень раздался и пропустил их.
Утекар отправился с ними и довел их до самой калитки. По дороге он беспрестанно озирался и оборачивался.
— Что случилось? — спросила Сьюзен. — Вы что-нибудь ищете?
— Да, и надеюсь, что не найду. Вы, быть может, заметили: нынче вечером здесь было неладно. Прямо у нас из-под носа ускользнул Броллахан; хорошо бы он перебрался подальше отсюда!
— Но как вы его разглядели? — спросил Колин. — Уж не знаю, что он за чудище, но сегодня темень — хоть глаз выколи.
— У нас, у гномов, глаза и созданы для мрака. Но попадись вам Броллахан и будь вокруг темно, как у волка в глотке, вы бы все равно его разглядели. Ведь Броллахан черней самой черной ночи!
Дальше они шли молча. И лишь у входа в усадьбу Сьюзен спросила:
— Утекар, неужели эльфы… что это с ними такое? Я всегда… только, пожалуйста, не обижайтесь… я думала, что из всех вас они самый лучший, самый добрый народ.
— Ха! — усмехнулся гном. — Они бы с тобой согласились. И мало кто решился бы им возразить. Впрочем, судите сами. Я вам так скажу: лиос-альфары на диво безжалостны и часто непостижимы.
Глава пятая
«…И ЖЕНЩИНЕ, ЧТО БЫЛА НЕ В СЕБЕ»
В полумиле от усадьбы Верхний Редманхей, если обогнуть пригорок Клинтон-хилл, есть еще одна каменоломня, заброшенная и затопленная, с обрывистыми склонами, кое-где поросшими лесом. Одиноко скрипит покосившийся ветряной насос, и давно не хоженая тропа исчезает в колючих зарослях. Даже при солнечном свете здесь тоскливо — как во всяком месте, где давно замерла работа и всё пришло в негодность. Но после заката в самом воздухе ощущается перемена. Под насупленными утесами темнеет вода, деревья толпятся, словно сойдясь к водопою, зловеще усмехается ветряк — и густеет безмолвная зеленоватая мгла.
«Ну что ж, — подумала Сьюзен, — зато здесь тишина и покой».
Дома покоя не было. Два дня назад они побывали в Хранилище, и с тех пор Колин то и дело донимал ее разговорами, а Гаутер и Бесс — настороженным молчанием. Оба знали о прежних приключениях ребят, и эта новая вылазка в чужой и неведомый мир встревожила их не меньше, чем Каделлина.
Погода тоже не радовала: сыро, затхло, слишком тепло для начала зимы.
Сьюзен хотелось побыть одной. После обеда, не позвав с собой Колина, она отправилась побродить и пришла сюда. Теперь она стояла на краю каменной плиты, лежавшей на мелководье, и задумчиво смотрела на серые тени мелькающих рыб.
Напряжение медленно отпускало ее. Она простояла так довольно долго. Наконец донесшийся с другого берега шум заставил ее поднять голову.
— Привет! Ты кто такой?
На той стороне пруда стоял маленький черный пони.
— Ты что там делаешь?
Пони всхрапнул и помотал гривой.
— Ну, так иди сюда. Ко мне, малыш!
Конек уставился на Сьюзен, взмахнул хвостом — и вдруг повернулся и скрылся в чаще.
— Надо же… А кстати, который час?
Сьюзен выбралась из каменоломни и пошла краем поля к темнеющему лесу на той стороне. Она свистнула раз, другой — никого.
— Эй, малыш! Сюда, малыш! Ну и ладно, я все равно… Ой!
Пони стоял у нее за спиной.
— Ты меня напугал! Откуда ты выскочил?
Сьюзен потрепала его за ушами. Должно быть, ему это понравилось, потому что он уткнулся ей в плечо и прикрыл свои бархатные черные глаза.
— Полегче, а то я упаду.
Несколько минут она гладила конька по атласной шее, потом со вздохом оттолкнула:
— Мне пора идти. Я тебя завтра навещу.
Пони увязался за ней.
— Нельзя, слышишь? Ступай назад.
Но конек потрусил за ней через поле, то легонько подталкивая в спину, то прихватывая губами ухо. А когда Сьюзен собиралась перелезть через изгородь, он втиснулся между ней и оградой и попытался отпихнуть ее гладким упругим боком.
— Чего тебе надо?
Толчок.
— Мне даже угостить тебя нечем.
Толчок.
— Ну, в чем дело?
Толчок.
— Ты хочешь меня прокатить? Да? Вот оно что! Тогда постой секундочку смирно. Вот так, молодец… Какая же у тебя длинная спина… Ну вот… Ай! Ты что?!
Едва она уселась, пони круто развернулся и галопом понесся назад, в сторону каменоломни. Сьюзен обеими руками вцепилась в гриву:
— Стой! Стой!
Они мчались прямо к обрыву — туда, где торчала колючая проволока.
— Нет! Остановись!
Пони повернул голову и поглядел на Сьюзен. Рот его был в пене, зубы обнажились в усмешке, в глазах вместо темного бархата горел багровый огонь.
— Не-ет! — завизжала Сьюзен.
Они скакали все быстрей; впереди чернел неровный край обрыва. Сьюзен попыталась было спрыгнуть, но пальцы ее запутались в гриве, а ноги словно приросли к лошадиным бокам.
Пони взмыл над проволочным забором, над гладким песчаником обрыва и с громким плеском ушел под воду. Заметалось эхо меж каменных стен, заплескались о берег волны, забулькали пузыри — и кругом воцарилась мертвая тишина.
— Давайте начинать без нее, — проворчала Бесс. — Придет — пускай сама себе чай заваривает.
— За стол, да поживей, — скомандовал Гаутер, — мне еще с делами управиться надо, пока гроза не собралась.
— Скорей бы уж, а то с утра дышать нечем, — пожаловалась Бесс. — Сьюзен, стало быть, не говорила, что задержится?
— Нет, — пожал плечами Колин, — но вы ж ее знаете. Она и часы не взяла.
Сели полдничать втроем; за едой почти не разговаривали. Слышалось лишь дыхание Гаутера и Бесс, тиканье ходиков да одуряющее жужжание двух сонных зимних мух под потолком. Свинцовое небо навалилось на ферму, и ее обитатели чувствовали себя словно яблоки для сидра, уложенные под пресс.
— Сейчас польет, — сказал Гаутер. — Пора бы уж Сьюзен возвращаться, не то промокнет до костей. Ты не знаешь, Колин, где ее носит? Эй, что это с ним?