Алан Брэдли – Сэндвич с пеплом и фазаном (страница 16)
Эта возможность послана мне самими небесами! Уоллес Скруп, сальный репортеришка — слово «сальный» я узнала от Даффи, но до сих пор у меня не было повода его использовать, — предположил, что женскую академию мисс Бодикот населяют привидения. И мне подвернулась возможность поднять эту тему, не показавшись легковерным ребенком.
Но единственной историей о привидениях, которую я могла вспомнить в этот момент, была та, которую Даффи и Фели рассказывали мне, когда я была совсем маленькой: история, так меня пугавшая, что кровь стыла у меня в жилах.
Дело было так…
Глава 7
— В английской деревушке Мальден-Фенвик, — начала я, — недалеко от Букшоу, нашего семейного поместья, — я знала, что для пущего правдоподобия нужны достоверные детали, — находится старинная церковь Святого Румвольда. Она посвящена ребенку, который, как рассказывают, едва родившись, три раза прокричал: «Christianus sum! Christianus sum! Christianus sum!», что означает: «Я христианин», попросил, чтобы его покрестили, прочитал проповедь и умер трех дней от роду.
Девочки беспокойно переглянулись и что-то забормотали.
— В северном трансепте церкви расположена часовня с могилой крестоносца и его многочисленных жен и детей, а в одной из стен вмурована удивительная скульптура.
Это вырезанное в тринадцатом веке изображение состоятельного местного мельника по имени Йоханнес Хотуэлл или Хитуэлл — надпись уже истерлась и плохо читается. Он лежит на спине среди крестоносцев, с открытыми глазами и уставившимся в потолок носом, словно ждет какого-то сигнала с небес от нарисованных святых. В руках он сжимает нечто вроде мешка с мукой, хотя кое-кто настаивает, что, судя по тому, как он разукрашен, это воздушный шар, — но ведь это невозможно, не так ли? Поскольку воздушный шар изобретут братья Монгольфье только через пятьсот тридцать лет.
Я сделала паузу, чтобы глубже заронить в них эту мысль. Я рассказывала эту историю теми же словами, какими мне ее когда-то рассказывали сестры.
Было очевидно, что я завладела вниманием своих слушательниц.
— Йоханнес, человек властолюбивый, несмотря на предупреждения отца женился молодым. «Занимайся мельницей, — снова и снова повторял ему старик, — а женятся пусть безумцы». Все это можно прочитать в маленьком буклетике, который продают у входа леди из алтарной гильдии.
Несмотря на отцовские предупреждения, Йоханнес, как я уже сказала, выбрал себе жену — сварливую старую деву из соседней деревушки, не упустившую свою выгоду.
Вскоре после этого у Йоханнеса появился прыщ.
Сначала он представлял собой не более чем крошечную красную точку между лопатками, похожую на след от комариного укуса. Но время шло, и прыщ увеличивался и увеличивался, пока не превратился в жирный гнойный фурункул — ярко-красный нарост на спине.
Я уточнила:
— Похожий на спящий вулкан с шапкой снега, то есть гноя, на верхушке.
— Фу-у! — воскликнула одна девочка.
— Его жена умоляла разрешить ей выдавить эту штуку. Она сказала: «Это похоже на ведьминский знак».
Но он не позволил.
«Оставь меня, жена, — сказал он ей, — ибо пусть это и фурункул, но это моя плоть».
И она достаточно хорошо знала свое место и понимала, когда надо замолчать. По крайней мере, пока он бодрствует.
Но однажды ночью она не могла уснуть из-за беспокойства. Наверняка, когда ее муж снимет камизу, чтобы осуществить первое церемониальное омовение в мельничном пруду, кто-то да заметит этот прыщ. Люди будут в ужасе!
Пойдут слухи и сплетни. Селяне перестанут возить ему зерно. Вместо этого они отправятся в Бишоп-Лейси. Она и Йоханнес пойдут по миру, в то время как другие будут процветать.
Все эти мысли крутились у нее в голове, пока она лежала без сна и лунный свет, проникавший сквозь окно, ярко освещал спину ее спящего мужа — и огромный прыщ на ней.
Она протянула руку и ухватила эту штуку двумя пальцами — большим и указательным…
У девочек, сидящих в кругу, отвисли челюсти.
— Это оказалось слишком легко. С едва слышным «хлоп!», — я имитировала этот звук, хлопнув пальцем по щеке, — эта штука лопнула, и гной потек наружу. Она еще немножко подавила, пока ранка не очистилась и не потекла кровь.
Ее муж шевельнулся, издал длинный вздох, перекатился на спину и захрапел.
На следующее утро он пожаловался, что поранил спину. «Должно быть, ты зацепился за плетень», — сказала ему жена, и больше он эту тему не поднимал.
Но время шло, и прыщ снова начал расти, еще более воспаленный и красный, чем раньше, если это возможно.
Как и в первый раз, мельничиха подождала до субботней ночи, когда муж уснул, выпив два (или даже три) кувшина эля, и снова выдавила эту штуку — на этот раз более уверенно, чуть ли не радостно.
Ее удивило, что, вместо того чтобы бояться, она на самом деле получает удовольствие.
Годы шли и шли, бордовый прыщ рос и с каждым разом становился все больше и синюшнее, чем прежде. Ей казалось, будто сама преисподняя наполняет его грязью и серой откуда-то из адских недр, таящихся в ее муже Йоханнесе.
Мельничиха обнаружила, что предвкушает тот момент, когда можно будет снова выдавить эту адскую гадость, к этому моменту превратившуюся в кисту. Каждый раз она с нетерпением ждала, когда же она медленно и постепенно наполнится.
А однажды вечером мельник умер. Между бифштексом и пивом. Вот так!
Он сполз со стула и умер, даже не успев головой коснуться пола.
Старуха смертельно испугалась! Вдруг это она убила его своими беспрестанными тайными манипуляциями? Что, если бы он был еще жив и спокойно ел мясо с пастернаком, если бы она оставила его в покое?
Что, если шериф графства схватит ее и повесит за преступление?
Так что она решила молчать и никому не рассказала о прыще и о том, что она сделала, а через несколько дней мельника похоронили в трансепте Святого Румвольда в массивной мраморной гробнице, на крышке которой вырезали его имя и даты жизни.
Время шло, и в деревне его начали забывать, как часто бывает с тем, что у тебя под носом.
Но вдова Йоханнеса его не забыла. О нет, совсем наоборот!
Она не спала ночами, думая не о своем покойном муже, но об этом наросте, который, может быть, все еще растет между его лопатками — даже в могиле. Некому его выдавить, размышляла она, и он продолжит увеличиваться. Вдова представляла его в темноте гроба, как он растет, растет, растет — и никто о нем не позаботится. Он покинут.
Женщина думала о прыще как о своей собственности.
И, по правде говоря, она по нему скучала. Ей недоставало процесса выдавливания. Она скучала по звуку, с которым прыщ лопался.
Она не могла совладать со своими мыслями. И ей стало ясно, что надо что-то делать.
Поэтому одной безлунной ночью старуха тихо выбралась из спящей деревни и направилась окольным путем вдоль берега реки в сторону церкви.
Войдя внутрь, она перекрестилась, дюжину раз прочитала «Отче наш» и две дюжины раз «Аве Мария» и с помощью крепкой кочерги, которую она принесла с собой, завернув в шаль, отодвинула крышку гроба.
Я снова сделала паузу в своем повествовании и осмотрелась. Огонь свечи горел совершенно ровно и тянулся вверх. Никто не дышал.
Даже Джумбо открыла рот от удивления.
— И?.. — прошептала она хрипло, и ее голос растаял в темноте, словно дым от сгоревшей спички.
— Там, в каменном гробу, лежал мельник, точно такой, каким она его видела в последний раз. На самом деле он совершенно не изменился. Может быть, каким-то чудом он стал нетленным, как, говорят, случалось с некоторыми святыми?
Или — и ее волосы встали дыбом при этой мысли —
Я опять замолчала, чтобы мои слова произвели должный эффект. Одна девочка в дальней части круга начала всхлипывать.
— С трудом она… перекатила… его… на живот, — медленно произнесла я, — и сняла саван… в который было завернуто его тело… целиком, за исключением головы…
К этому моменту тишина стала невыносимой. Я позволила ей продолжаться, наблюдая за реакцией каждой слушательницы.
— И там… там был огромный фурункул, он вырос размером с гранат — и приобрел такой же бордово-синюшный цвет, как будто он был переполнен кровью!
Руки вдовы затряслись, когда она потянулась к этой штуке…
И когда она достигла цели, неожиданно раздался гулкий стон!
Как будто труп мельника запротестовал, как будто он хотел приберечь это сокровище для себя, унести в вечность. Рубин из кожи.
Несмотря на ужас, старуха придвинулась еще ближе. Дело займет лишь миг, и потом она уйдет, исполнив свой долг. «И пусть Господь решает, — подумала она, — права я или нет».
Семь лиц, окруживших меня, побледнели как смерть. Девочки затаили дыхание. Время словно остановилось.
— И тогда медленно… осторожно… она положила пальцы на раздувшийся фурункул… сдавила… и….
Я завопила во весь голос и схватила руки девочек, сидевших по бокам от меня.