Ал Коруд – Министр товарища Сталина. Генеральный – перевоплощение (страница 28)
По атомному проекту я и все прочие участники обязательно вскоре упремся в технологии. Вернее, в их отсутствие. Наша промышленность крайне слаба была и до войны. Индустриализации тридцатых не хватило. Остро не хватало химии, электронной промышленности. Вспомним, что союзники по ленд-лизу по некоторым параметрам давали нам чуть ли не 100 % определённых материалов и вооружений. Тех же радаров и алюминия. И потому не стоит сейчас кидаться шапками. Их еще пошить нужно. Так что сначала мне бы ознакомиться с нашими возможностями. Но пока Хозяин не звонил, я готовлю следующие материалы.
В созданный в 1945 году Специальный комитет под председательством Л. П. Берии возлагалось управление «всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». Исполнительным органом Специального комитета являлось Первое главное управление при ГКО. Первое главное управление (ПГУ) было избавлено от вмешательства в его административно-хозяйственную и оперативную деятельность каких бы то ни было организаций, учреждений и лиц. На него возлагались обязанности руководства научно-исследовательскими, проектными, конструкторскими организациями и промышленными предприятиями по использованию энергии урана и производству атомных бомб. Вот отличный пример успеха централизации небольших ресурсов. Крайне мало было материалов, оборудование, да и всего прочего. Так что пришлось сжать все пальцы в кулак.
Но еще сложнее дела обстояли с кадрами. Ими занимается заместитель Берии в Проекте по науке Кафтанов. В перечень дел Кафтанова по атомному проекту теперь входили формирование новых кафедр, отделений и вузов, сопровождаемое поисками и распределением студентов и преподавателей; решение проблем снабжения «атомных» образовательных единиц помещениями, оборудованием и литературой; курирование строительства и использования соответствующих учебных зданий и общежитий; обеспечение динамично менявшихся планов выпуска студентов вузов и техникумов; организация исследовательских работ в вузах по заданиям ПГУ; подбор руководящего инженерно-технического состава для предприятий проекта, расположенных в европейских странах; подготовка научных работников для проекта, проблемы присвоения учёных званий научным и инженерно-техническим сотрудникам, работы которых не могут быть рассмотрены в открытом порядке; премии за «атомные» работы и даже создание интерната для детей работников заграничных предприятий Первого главного управления.
Под руководством Кафтанова было организовано обучение молодых специалистов для Первого главного управления в Московском, Ленинградском, Горьковском, Киевском, Харьковском и Тбилисском госуниверситетах, Московском механическом институте, Московском энергетическом институте, МВТУ им. Баумана, Московском химико-технологическом институте, Московском институте тонкой химической технологии, Московском институте стали, Московском институте цветных металлов и золота, Московском геологоразведочном институте, Ленинградском политехническом институте, Ленинградском электротехническом институте, Ленинградском химико-технологическом институте, Уральском и Томском политехнических институтах.
Расположение двух основных промышленных «атомных» кластеров на Урале и в Сибири привело к появлению в регионах качественного образования по специальностям, востребованным в атомном проекте. С 1948 года в Уральском политехническом институте началась подготовка инженеров-физиков и химиков-технологов. Наука резко сдвинулась на восток. Порождённые атомным проектом изменения в системе советского высшего и послевузовского образования в сфере естественных наук и инженерии оказались столь заметны, что американские исследователи и журналисты к середине 1950-х годов констатировали: США проигрывают «ключевые сражения в холодной войне классных комнат». Это было самое настоящее вторжение НТР в советскую политику. И мне туда нужно обязательно влезать. Это шанс повернуть страну раньше. Ради одного ученого можно расстрелять три номенклатурщика. Шучу. Но иногда не до смеха.
Проблемы преподавательского состава для специальных кафедр, факультетов и отделений решались не только в практической, конструктивной, плоскости, но, к сожалению, и в идеологической. Так, в 1940-х начале 1950-х годов физический факультет МГУ станет ареной длительной политизированной дискуссии «о физическом идеализме», проявлявшейся в противостоянии между группой физиков МГУ, приверженцев классической физики, и учёными АН СССР, сторонниками новой физики — теории относительности, квантовой механики.
Внезапно припоминаю грех реципиента. В октябре 1949 года министр государственной безопасности СССР B. C. Абакумов подал на имя Л. П. Берии докладную записку «о наличии в кадрах профессорско-преподавательского, учебно-вспомогательного и студенческого состава Московского механического института лиц с компрометирующими данными». Л. П. Берия переадресовал её для принятия мер С. В. Кафтанову. Согласно его ответному письму от декабря того же года, Министерство высшего образования провело проверку, по результатам которой перевело некоторых студентов в другие вузы, уволило или наметило к увольнению ряд преподавателей. Однако тут же содержалась просьба оставить на работе профессоров А. И. Лейпунского, И. Е. Тамма и А. Н. Тихонова как наиболее крупных специалистов в области ядерной физики ввиду невозможности их быстрой замены. Вот вам и передовой социальный строй. Молчу про кибернетику и генетику.
Американские эксперты — разведчики, экономисты, учёные и инженеры, военные и политики, объединенные в специальную комиссию Конгресса — в начале 1948 г. провели анализ состояния русского атомного проекта. Приведу основные выводы этого исследования.
«Русские знают, что бомбу можно создать и в общих чертах знают, как ее делать».
«…Она (Россия) должна будет самостоятельно решить некоторые из трудных технологических проблем, с которыми до сих пор не сталкивалась. И как минимум, построить у себя один завод-гигант. Обладает ли Россия техническими знаниями и ресурсами для этого? Нет!»
«Советский Союз наиболее отстает в тех отраслях промышленности, которые больше всего нужны для производства атомных бомб».
«Российские урановые руды имеют низкое содержание урана. Русские будут импортировать уран из Чехословакии, но там добывается 10–15 тонн металлического урана в год, тогда как в Манхэттенском проекте в год используется 360 тонн».
«В течение ближайшего времени русские не смогут построить завод, их промышленность слишком слабо развита и не в состоянии произвести оборудование для такого завода».
«По производственной мощности отрасли России, ключевые для атомной проблемы, отстают в среднем на 22 года от отраслей США».
В заключение была приведена аналогия в чисто американском стиле, но точно отражающая то, что писалось мною выше по поводу влияния разведданных: «боксер-любитель может знать много о том, как побеждает чемпион-профессионал, но победить его — для любителя дело совсем другого порядка».
В результате проведенного анализа авторы документа сделали заключение, что самым ранним и почти фантастическим сроком испытания бомбы в Союзе может быть 1954 год.
Бомбу все-таки наши взорвут через год 29 августа 1949 года, в 7 утра на Семипалатинском полигоне. Этого ждать уже недолго. Но в целом летом 1948 года атомный проект СССР находится в критической фазе. Так что я занялся в первую очередь узкими местами. В июне 1948 г. запущен реактор А-1 на комбинате №817, что стало решающим шагом в получении оружейного плутония. К 1948 году возник дефицит уранового сырья, что привело к резкому усилению геолого-разведочных работ. Я такие места, как раз в записке указал. Видимо, задержка связана с тем, что туда посланы люди. Еще один косяк, Министерство геологии не посчитало нужным обратиться заранее к ученым. Науку пока сильно недооценивают. Инженеров хоть начали. После поступления разведданных, в том числе от Клауса Фукса, летом 1948 года активизировались теоретические расчеты КПД бомб (РДС-1 — РДС-5) и водородной бомбы (РДС-6).
Какие проблемы встали на данный момент перед советскими учеными? Необходимо было научиться управлять взрывом крупных зарядов сложной формы, обеспечивая точность в десятимиллионные доли секунды, создавая в конечном счете сходящуюся сферическую детонационную волну с давлением в несколько миллионов атмосфер, в десятки раз превышающим давление, обычно создаваемое взрывом. Это потребовало прежде всего разработки и создания методики и аппаратуры, которая позволила бы изучить явления взрыва с требуемой точностью, а также потребовало создания совершенно новых типов электродетонаторов с точностью, в сотни раз превышающей точность существующих на данное время типов.
Вдобавок необходимо было создать методы измерения давлений в миллион атмосфер, а также научиться исследовать свойства различных веществ при этих давлениях, в сто раз превышающих то, с чем работали в лабораториях до настоящего времени. Для этого также пришлось разработать уникальную аппаратуру и методику. В настоящее время уверенно ведутся измерения до 1,5 миллиона атмосфер, и методика развивается дальше. Необходимо было разработать количественную теорию всех весьма многообразных процессов, протекающих в бомбе, и провести огромную вычислительную работу, потребовавшую привлечения нескольких групп математиков.