Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 23)
В день Рождества вы в четыре часа все поехали к заутрене. Когда вы переезжали через замерзшее озеро, за вами погналась волчья стая – зима стояла очень суровая, и волки совсем изголодались.
Церковь сияла свечами, а по сторонам главного алтаря зеленели две рождественские елки. Прихожане стоя пели: «Приветствуем тебя, счастливейшее утро». Когда псалом кончился, ты попросил у отца прощения за то, что укусил его, и он погладил тебя по голове.
На обратном пути ты пытался выпрыгнуть из саней и объяснил, что хочешь пойти по волчьим следам, посмотреть, куда делись волки. К вечеру ты снова исчез, и тебя безуспешно искали всю ночь. Утром лесник нашел тебя под большой елкой – ты сладко спал. Вокруг дерева было множество волчьих следов, и лесник сказал, что просто чудо, как волки тебя не разорвали.
Но самое скверное случилось во время летних каникул, когда служанка нашла под твоей кроватью человеческий череп с прядью рыжих волос на затылке. Твоя мать упала в обморок, а отец выпорол тебя так, как еще никогда не порол, и снова запер в темной комнате. Оказалось, что ночью ты поехал на своей лошадке на деревенское кладбище, проник в склеп и унес череп, лежавший на груде костей. Священник, который раньше был директором школы для мальчиков, сказал твоему отцу, что ему не приходилось слышать, чтобы десятилетний мальчик совершал столь ужасный грех, противный и Богу, и людям.
На твою мать, женщину очень набожную, это произвело страшное и неизгладимое впечатление. Она, казалось, начала тебя бояться – и не только она. Она говорила, что не понимает, как могла дать жизнь такому чудовищу. Отец говорил, что ты не его сын, а дьявольское отродье. Старая экономка считала, что во всем виновата кормилица, которая заколдовала тебя, подмешав что-то в молоко и повесив на шею волчий коготь.
– Неужели все, что ты рассказываешь о моем детстве, правда? Да, пожалуй, я был очень странным ребенком!
– Все, что я тебе рассказал, чистейшая правда, – ответил гном. – За то, что ты рассказываешь другим, я не отвечаю. Действительность и мечта сливаются для тебя воедино, как у всех детей.
– Но ведь я не ребенок. В следующем месяце мне исполнится двадцать семь лет.
– Нет, большой ребенок, иначе ты не увидел бы меня. Только дети могут видеть нас, гномов.
– А сколько тебе лет, человечек?
– Шестьсот. Я знаю это потому, что родился в один год со старой елью перед окном твоей детской, на этой ели свила гнездо большая сова. Твой отец всегда говорил, что это самое старое дерево во всем лесу. Разве ты не помнишь большую сову, не помнишь, как она сидела у самого окна и смотрела на тебя круглыми глазами?
– А ты женат?
– Нет, я еще холостой, – сказал гном, – а ты?
– Пока нет, но…
– И не женись! Мой отец часто повторял нам, что женитьба – дело рискованное, и недаром есть мудрое изречение, что тещу надо выбирать осторожно!
– Шестьсот лет! Неужели? А по виду никак не дашь тебе столько. Я бы ни за что об этом не догадался, глядя, как ты соскользнул по ножке стола и побежал, когда заметил, что я проснулся.
– Ну, ноги мне служат еще хорошо, только вот глаза стали что-то уставать, и днем я почти ничего не вижу. А еще у меня бывает какой-то странный шум в ушах – это началось с тех пор, как вы, люди, принялись устраивать эти ужасные взрывы в наших горах. Некоторые гномы говорят, что вы задумали отнять у троллей их золото и железо. Другие утверждают, будто вы готовите нору для огромной желтой змеи с двумя черными полосками на спине, которая, извиваясь, ползет через поля, леса и потоки, изрыгая дым и огонь. Мы все боимся ее, все звери в лесах и полях, все птицы в небе, все рыбы в реках и озерах, и даже тролли в недрах гор в ужасе бегут на север при ее приближении. А что будет с нами, бедными гномами? А что станется с детьми, когда не будет нас, чтобы нашептывать им во сне сказки и охранять мечты? А кто будет заботиться о лошадях в конюшнях и присматривать, чтобы они не падали на льду и не ломали ног? Кто станет будить коров и помогать им ухаживать за новорожденными телятами? Видишь ли, наступили тяжелые времена – что-то в нашем мире не так и нигде нет покоя. Этот постоянный шум и грохот действуют мне на нервы!
Но я не могу дольше с тобой оставаться. Совы уже засыпают, все ночные звери уходят в свои логовища, белки уже грызут еловые шишки, скоро запоет петух и за озером опять загремят ужасные взрывы. Больше я не в силах этого терпеть. Я ухожу отсюда, и нам настало время прощаться. До восхода солнца я должен добраться до Кебнекайсе.
– Кебнекайсе? Но до Кебнекайсе отсюда не одна сотня миль, так как же ты, скажи на милость, доберешься туда на своих коротких ножках?
– Какой-нибудь журавль или дикий гусь подвезет меня. Они сейчас собираются там, готовясь к перелету в страны, где нет зимы. На худой конец, доеду на спине медведя или волка – все они в дружбе с нами, гномами. Ну, мне пора.
– Не уходи! Побудь со мной еще немножко, и я покажу тебе, что находится в золотой коробочке, которая тебя так заинтересовала.
– А что у тебя в золотой коробочке? Какой-нибудь зверь? Мне показалось, что я слышал, как бьется его сердце.
– Ты слышал, как бьется сердце Времени.
– А что такое Время?
– Этого я не могу тебе объяснить, да и никто другой не смог бы. Говорят, Время слагается из трех разных вещей: прошлого, настоящего и будущего.
– И ты всегда носишь его с собой в этой золотой коробочке?
– Да, оно никогда не отдыхает, никогда не спит и никогда не устает повторять мне одно и то же слово.
– И ты понимаешь, что оно говорит?
– Увы, да! Каждую секунду, каждую минуту, каждый час днем и ночью оно мне говорит, что я становлюсь старше, что я должен умереть. Скажи мне, человечек, пока ты еще не ушел, ты боишься смерти?
– Боюсь чего?
– Того дня, когда сердце перестанет биться, винтики и колесики всего механизма рассыплются, мысли остановятся и жизнь погаснет, как огонек этого огарка на столе.
– Кто забил тебе голову такими глупостями? Не слушай голос в золотой коробочке. «Прошлое, настоящее, будущее» – какая нелепость. Разве ты не понимаешь, что все это одно и то же? Разве ты не понимаешь, что в этой золотой коробочке кто-то смеется над тобой? На твоем месте я бы бросил ее в реку, чтобы утопить сидящего в ней злого духа. Не верь тому, что он говорит, он лжец! Ты навсегда останешься ребенком, ты никогда не состаришься, никогда не умрешь. Приляг и поспи немного. А потом над верхушками елей взойдет солнце, в окно заглянет новый день. И при его свете ты будешь видеть всё гораздо яснее, чем при свете сальной свечки. Но мне пора. Прощай, мечтатель! Рад был повидать тебя.
– А я – тебя, маленький гном!
Он соскользнул со стула и, топоча деревянными башмаками, побежал к двери. Нащупывая в кармане ключ, он вдруг разразился таким громким смехом, что схватился обеими руками за живот.
– Смерть! – заливался он. – Подумать только! Ничего подобного в жизни не слышал! Какие же они близорукие дураки, эти большие обезьяны, по сравнению с нами, маленькими гномами. Смерть! Ну и глупость же, клянусь повелителем гномов!
Когда я, проснувшись, посмотрел в окно, земля побелела от снега. В вышине слышалось хлопанье крыльев и крики диких гусей. Счастливого пути, маленький гном!
Пока я завтракал овсяной кашей с парным молоком и пил чудесный кофе, дядюшка Ларс рассказал, что ночью он два раза поднимался с постели – собака все время беспокойно рычала, как будто что-то видела или слышала. Ему самому показалось, что он видел около дома крадущийся темный силуэт, похожий на волка и слышал голоса в коровнике, но понял, что это я разговариваю во сне, и успокоился. Куры кудахтали всю ночь.
– Видишь? – сказал дядюшка Ларс, указывая на след, ведущий по свежему снегу прямо к моему окну. – Их было не меньше трех. Я живу здесь более тридцати лет, и никогда не видел следов волчьей стаи так близко от дома. А вон там, видишь? – Он указал на другие следы, величиной с человеческие. – Я сначала не поверил своим глазам. Не будь я Ларс Андерс, если здесь сегодня не побывал медведь. Последний раз я убил медведя в этом лесу десять лет назад.
А слышишь стрекотание на большой ели у коровника? Их там десятка два, не меньше. Мне еще не приходилось видеть столько белок на одном дереве! А ты слышал, как всю ночь ухала сова в лесу, а на озере кричал нырок? И как на рассвете вокруг дома кружил козодой? Я ничего не понимаю – обычно ночью в лесу тихо, как в могиле. Зачем приходили сюда все эти звери? Ни Керстин, ни я не сомкнули глаз всю ночь. Керстин думает, что лапландка околдовала дом, но та уверяет, что прошлым летом крестилась в Рюкне. Только с лапландцами надо держать ухо востро – они все колдуны и знаются со всякой чертовщиной. Ну да на рассвете я ее проводил: ходит она быстро и до заката будет в лапландской школе в Рюкне. А ты когда отправляешься?
Я сказал, что никуда не спешу и с удовольствием пробуду тут еще дня два – мне очень нравится Форстуган. Тогда дядюшка Ларс сказал, что вечером вернется его сын и мне негде будет ночевать. Я ответил, что могу спать в сарае – я люблю запах сена. Но ни дядюшке Ларсу, ни матушке Керстин этот план не понравился. Я почувствовал, что они хотят от меня отделаться, – они перестали разговаривать со мной, и казалось даже, что они меня боятся.