Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 25)
Клиентами дона Бартоло были главным образом обитатели соседних монастырей. У прилавка всегда сидели священники и монахи, оживленно обсуждали события дня и новые чудеса того или иного святого, а также сравнивали чудотворную силу мадонн: la Madonna del Carmine, la Madonna dell’Aiuto, la Madonna della Buona Morte, la Madonna del Colera, l’Addolorata, la Madonna Egiziaca. Бог упоминался очень редко, а Сын Божий – никогда. Однажды я отважился сказать старому монаху, с которым был особенно дружен, что меня удивляет, почему в их спорах не слышно имени Христа. Старичок охотно сообщил мне, что, по его мнению, не будь Христос сыном Мадонны, его и вовсе не почитали бы. Насколько ему было известно, Христос никогда никого не спасал от холеры. Его мать все глаза из-за него выплакала, а как он ей отплатил? «Женщина, – сказал он ей, – что мне до тебя?»
– Вот почему он так плохо кончил!
С приближением субботы имена святых и мадонн упоминались в разговорах всё реже. Вечером в пятницу посетители аптеки, отчаянно жестикулируя, обсуждали завтрашнюю лотерею.
– Тридцать четыре, шестьдесят девять, сорок три, семнадцать! – звучало со всех сторон.
Дону Антонио приснилось, что его тетушка вдруг скончалась и оставила ему пять тысяч лир. Внезапная смерть – 49; деньги – 70. Дон Онорато советовался с горбуном на виа Форчелла и твердо знал свои счастливые номера – 9, 39, 20. Кошка дона Бартоло родила ночью семерых котят – номера 7, 16, 64. Дон Дионизио только что прочел в газете, что разбойник пырнул ножом цирюльника. Цирюльник – 21, нож – 41. Дон Паскуале узнал счастливый номер от кладбищенского сторожа, которому назвал его голос из могилы, – 48.
В аптеке Сан-Дженнаро я познакомился с доктором Виллари. Дон Бартоло рассказал мне, что он приехал в Неаполь два года назад и был помощником старого доктора Риспу, известного врача, услугами которого пользовались все монастыри этой части города. После смерти патрона молодой помощник унаследовал его практику.
Мне были приятны наши встречи, так как я сразу почувствовал к доктору большое расположение. Он был удивительно красив, любезен, сдержан и совсем не похож на неаполитанца – родом он был из Абруцци. От него я впервые услышал о монастыре Сепольте-Виве – заживо погребенных, – старом и мрачном здании на углу улицы, тихом и угрюмом, как могила, с маленькими готическими окнами и тяжелыми чугунными воротами.
Правда ли, что монахинь вносят в эти ворота в гробу и саване и до смерти они уже не переступают порога монастыря?
Да, совершенно верно, монахиням запрещено всякое общение с внешним миром. Когда его вызывают туда, что случается очень редко, впереди него по коридору идет старая монахиня и звонит в колокольчик, чтобы сестры успели затвориться в кельях.
А правда ли то, что я слышал от их духовника падре Ансельмо: будто в монастырском саду есть много античных произведений искусства?
Да, он видел там много мраморных обломков и слышал, что монастырь стоит на развалинах греческого храма.
Казалось, моему коллеге нравилось беседовать со мной. Он объяснил, что в Неаполе у него нет друзей: как все его земляки, он ненавидел и презирал неаполитанцев. Теперь же все то, чему он стал свидетелем после начала эпидемии, еще усилило его отвращение к ним. Наверное, Бог покарал их погрязший в пороках город. Содом и Гоморра не шли ни в какое сравнение с Неаполем. Разве я не видел, что происходит в кварталах бедноты, на улицах, в зараженных домах и даже в церквах, пока неаполитанцы молятся одному святому и проклинают другого? Лихорадка похоти охватила город – безнравственность и разврат даже перед лицом смерти! Ни одна приличная женщина не решается выходить из дому, чтобы не подвергнуться нападению.
Доктор, по-видимому, не боялся холеры и сказал, что Мадонна его защитит. Как я завидовал его вере! Он показал мне два образка, которые жена повесила ему на шею в день вспышки эпидемии: на одном была изображена Мадонна-дель-Кармине, а на другом – святая Лючия, небесная заступница его жены, которую зовут Лючия. Она носила этот образок с самого детства. Я сказал, что хорошо знаю святую Лючию, знаю, что она исцеляет болезни глаз. Я не раз собирался поставить ей свечку, потому что уже много лет боюсь ослепнуть.
Он сказал, что попросит жену помянуть меня, когда та будет молиться святой, которая сама лишилась зрения, но потом стольким его возвратила! Его жена, рассказывал он мне, весь день сидит у окна и ждет его возвращения. У нее на свете есть только он, так как она вышла за него против воли родителей. Он отослал бы ее из зараженного города, но она отказывается покинуть его.
Я спросил, не боится ли он смерти. Только из-за жены, ответил он. Ведь смерть от холеры так ужасна! И лучше, чтобы твое тело сразу свезли на кладбище, так чтобы его не увидели любящие глаза.
– Ну, с вами ничего не случится, – сказал я. – За вас кто-то молится, а у меня нет никого!
Его красивое лицо омрачилось.
– Обещайте мне, если…
– Не будем говорить о смерти, – вздрогнув, прервал я его.
Маленькая остерия «Дель-Аллегрия» за площадью Меркато была моим любимым местом отдыха. Кормили там скверно, но вино было прекрасное, по шесть сольди за литр, и я пил его в больших количествах. Когда у меня не хватало духу пойти домой, я нередко засиживался там почти до утра. Чезаре, ночной официант, вскоре стал большим моим приятелем, и после третьего случая холеры в моем трактире я переехал в пустую комнату в доме, где он жил. Моя новая квартира оказалась не чище прежней, но в одном Чезаре не ошибся: куда приятнее было «иметь общество». Его жена умерла, но Мариучча, его дочь, была жива, и даже очень. Она считала, что ей пятнадцать лет, но была уже в полном расцвете – черноглазая, с сочными красными губами, она походила на маленькую Венеру из Капитолийского музея. Она стирала мое белье, готовила макароны и стелила постель, когда не забывала об этом.
До того времени она не видела ни одного иностранца и постоянно появлялась у меня в комнате то с гроздью винограда, то с ломтем арбуза или с тарелкой винных ягод. А когда ей нечего было мне предложить, она вынимала розу из своих темных кудрей и протягивала ее мне с обворожительной улыбкой сирены и лукавым взглядом, который, казалось, спрашивал, не хочу ли я получить ее алые губы тоже.
Целый день на кухне звенел ее громкий голос.
– Amore! Amore! – пела она. – Любовь! Любовь!
Всю ночь я слышал, как Мариучча ворочается в кровати за перегородкой. Она объясняла, что ей не спится, что ей страшно оставаться одной по ночам – страшно dormire solo. А мне не страшно спать одному?
– Вы спите, синьорино? – шепотом спрашивала она из-за перегородки.
Нет, я не спал, я не мог сомкнуть глаз – как и ей, мне не нравилось dormire solo.
Какое новое волнение заставляло биться мое сердце с такой силой и с такой лихорадочной быстротой гнало по жилам мою кровь? Почему прежде, когда я дремал в боковом приделе церкви Санта-Мария-дель-Кармине, я никогда не замечал всех этих красивых девушек в черных мантильях, которые, стоя на коленях на мраморном полу, молились и пели, улыбаясь мне исподтишка? Как мог я ежедневно проходить мимо торговки фруктами на углу и не останавливаться, чтобы поболтать с ее дочкой Нанниной, чьи щечки походили на персики, которые она продавала? Почему я не замечал раньше, что цветочница на площади Меркато улыбается так же чарующе, как Весна Боттичелли? Каким образом я умудрился провести столько вечеров в остерии «Дель-Аллегрия» и не заметить, что в голову мне ударяет вовсе не вино, а лукавый блеск в глазах Кармелы? Как случилось, что я слышал лишь стоны умирающих и похоронный звон колоколов, когда на всех улицах раздавался смех и любовные песни, а на каждом крыльце девушки шептались с возлюбленными?
Что случилось со мной? Не околдовала ли меня ведьма? Или кто-нибудь из этих девушек подлил мне в вино несколько капель любовного напитка дона Бартоло? Что случилось со всеми окружающими меня людьми? Опьянели они от молодого вина или обезумели от похоти перед лицом смерти?
Morto la colera, evviva la gioia!
Смерть холере, да здравствует радость!
Я сидел в остерии за своим обычным столиком и дремал перед бутылкой вина. Было уже далеко за полночь, и я решил дождаться, когда Чезаре кончит работать, чтобы пойти домой вместе с ним. Ко мне подбежал какой-то мальчишка и протянул мне записку. «Придите», – было нацарапано в ней неразборчивыми каракулями.
Пять минут спустя мы уже стояли перед чугунными воротами монастыря Сепольте-Виве. Старуха-монахиня впустила меня и повела через монастырский сад, звоня в колокольчик. Мы прошли по пустому бесконечному коридору, затем другая монахиня поднесла фонарь к моему лицу и открыла дверь тускло освещенной кельи. Там на полу, на соломенном тюфяке, лежал доктор Виллари. Я едва его узнал. Падре Ансельмо давал ему последнее причастие. Он уже совсем похолодел, но по его глазам я понял, что он в сознании. Я взглянул на его лицо и вздрогнул от ужаса – это был уже не мой приятель, это была сама смерть, жуткая, отвратительная смерть. Раза два он приподнял руку, пытаясь указать на меня, его страшное лицо подергивалось от отчаянных усилий, и наконец искаженные губы внятно произнесли