Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 22)

– А! Я понял, о ком он ведет речь, – сказал он с усмешкой. – О тех людях, которых называют ворами.

Затем я спросил дядюшку Ларса про Сива-озеро. Правда ли то, что мне рассказывал Тури: будто великан Стало пробил в его дне дырку и вся рыба уплыла!

Да, это так. В озере нет ни единой рыбешки, хотя другие горные озера так и кишат рыбой. Но повинен ли в этом Стало, он сказать не может. Лапландцы суеверны и невежественны. Они даже не христиане, и никто не знает, откуда они пришли сюда, а их язык не похож ни на один другой язык на свете.

А есть ли великаны и тролли на этом берегу реки?

– В прежние времена они тут жили, это верно, – сказал дядюшка Ларс.

Мальчиком он наслушался про большого тролля, который жил на соседней горе. Тролль этот был очень богат, и сотни безобразных карликов сторожили его золото под горой, и у него было большое стадо белоснежных оленей с серебряными бубенчиками на шее. Но с тех пор, как король начал добывать в горах руду и строить тут железную дорогу, о троллях больше ничего не слышно. Хотя, конечно, скогсро, лесная ведьма, никуда не делась и по-прежнему старается заманить людей в чащу, чтобы они сбились с дороги. Иногда она кричит по-птичьи, а иногда зовет нежным женским голосом. Многие говорят, что она настоящая женщина, очень злая и очень красивая. Если повстречаешь ее в лесу, надо сразу бежать, а если хоть раз оглянешься на нее, то пропадешь. И не следует сидеть в лесу под деревом в полнолуние. Она подойдет, сядет рядом и станет обнимать тебя, как женщина, когда она хочет, чтобы мужчина полюбил ее. На самом же деле она замышляет высосать кровь из твоего сердца.

– А глаза у нее большие и темные? – спросил я с тревогой.

Этого дядюшка Ларс не знал – сам он ее никогда не видел, но вот брат его жены встретил ее в лесу лунной ночью и тех пор перестал спать и повредился в рассудке.

А гномы в их краях есть? Да, в сумерках здесь шныряют всякие маленькие человечки. В коровнике живет маленький гном, и внучата частенько его видят. Вреда от него нет никакого, если ему не докучать и ставить для него в угол миску с овсяной кашей.

А вот смеяться над ним нельзя. Как-то железнодорожный инженер, который должен был строить мост через реку, переночевал в Форстугане. Он напился, плюнул в миску с кашей и сказал: «Будь я проклят, если гномы существуют!» Когда вечером он возвращался по льду через озеро, его лошадь поскользнулась, упала и была разорвана волками. Наутро люди, возвращаясь из церкви, нашли его замерзшим в санях. Двух волков он застрелил из ружья. Не будь ружья, они бы и его съели.

А далеко ли от Форстугана до соседнего селения?

Восемь часов езды по лесу на хорошей лошади.

– Когда час назад я шел через лес, то слышал коровьи колокольчики. Наверное, в ваших местах много скота?

Ларс Андерс выплюнул табачную жвачку и сказал только, что я ошибся, – ближе ста миль в лесах нет ни одного стада, а его собственные четыре коровы стоят в коровнике.

Я повторил, что совершенно отчетливо слышал в чаще колокольчики – и еще подумал, не серебряные ли они, так мелодичен был звон. Ларс Андерс и матушка Керстин тревожно переглянулись, но ничего не сказали. Я пожелал им спокойной ночи и отправился в каморку над коровником.

За окном чернел безмолвный лес. Я зажег на столе сальную свечку и улегся на овчину, сонный и усталый после долгой ходьбы. Некоторое время я слушал, как коровы жуют свою жвачку, потом где-то далеко в лесу заухала сова. Я глядел на мерцающий огонек огарка, его тусклый свет нежил мои глаза – ведь я не видел сальных свечей с тех пор, как кончилось детство. Веки смыкались, но мне казалось, что я вижу, как маленький мальчик темным зимним утром идет по глубокому снегу в школу: за спиной у него ранец с книгами, а в руке точно такой же сальный огарок. Ученикам полагалось приносить из дому свечу, чтобы освещать свою парту. Некоторые мальчики приносили толстые свечи, другие – тонкие, вроде той, которая сейчас горела на столе. Я был богатым учеником, и на моей парте горела толстая свеча. На соседней парте горела самая тонкая свечка в классе, так как мать моего соседа была очень бедна. Но на рождественских экзаменах я провалился, а он выдержал лучше всех в классе, потому что у него было больше света в голове.

Мне почудилось на столе какое-то шуршание. Вероятно, я задремал, так как свеча уже догорала. Тем не менее я отчетливо разглядел человечка размером с мою ладонь; он сидел на столе нога на ногу, осторожно трогал цепочку моих часов с репетиром и, склонив набок старую седую голову, прислушивался к их тиканью. Он был так поглощен этим занятием, что не заметил, как я приподнялся на постели. Вдруг он меня увидел, бросил часовую цепочку, с ловкостью матроса соскользнул по ножке стола на пол и побежал к двери со всей быстротой, на какую были способны его крохотные ножки.

– Не бойся, маленький гном! – сказал я. – Ведь это я! Не убегай, и я покажу тебе, что спрятано в золотой коробочке, которая так тебя интересует. Она может звонить, как звонят в церкви по воскресеньям.

Он остановился и посмотрел на меня своими добрыми глазками.

– Не понимаю! – сказал гном. – По запаху я решил, что тут ребенок, а то бы я не пришел сюда, но у тебя вид взрослого мужчины… Подумать только! – вдруг воскликнул он и вскарабкался на стул, который стоял у моей постели. – Подумать только, какая удача! Встретить тебя тут, в этой глуши! Ты остался таким же ребенком, каким был, когда я видел тебя в последний раз в детской вашего старого дома, – иначе ты не увидел бы меня сегодня вечером, когда я залез на стол. Разве ты меня не узнаешь? Ведь это я, когда в доме все засыпали, приходил каждую ночь в твою детскую, чтобы все уладить и разогнать дневные горести. А ты всегда приносил мне кусок торта в день своего рождения, и еще орехи, изюм и всякие сласти с елки; и ты никогда не забывал поставить мне миску с кашей. Почему ты покинул свой старый дом в глубине большого леса? Тогда ты все время смеялся. Почему теперь ты так печален?

– Потому что мысли не дают мне покоя, я нигде не могу долго оставаться, я не могу забыть, я не могу спать.

– Совсем как твой отец. Я столько раз видел, как он всю ночь напролет ходил взад и вперед по спальне.

– Расскажи про моего отца, я почти его не помню.

– Твой отец был странный человек, мрачный и молчаливый. Он был добр к беднякам и животным, но сурово обходился с близкими. Тебя он часто бил, но, честно сказать, ты был трудным ребенком. Ты никого не слушался, и казалось, что ты никого не любишь – ни отца, ни мать, ни брата, ни сестру. Правда, по-моему, ты любил свою кормилицу. Ты еще помнишь Лену? Больше ее никто не любил, и все ее боялись. Взяли ее только потому, что мать не могла тебя кормить. Никто не знал, откуда она. Кожа у нее была смуглая, как у лапландки, которая привела тебя сюда, но только она была гораздо выше. Давая тебе грудь, она пела на каком-то неизвестном языке, а кормила она тебя до двухлетнего возраста. Никто, даже мать, не смел к тебе подходить, потому что кормилица рычала, как волчица, если кто-нибудь хотел взять тебя из ее рук. В конце концов ее рассчитали, но она вернулась ночью и попыталась тебя украсть. Тогда твоя мать так испугалась, что снова приняла ее в дом. Она приносила тебе всяких зверей, чтобы ты с ними играл: летучих мышей, ежей, белок, крыс, змей, сов и ворон. Я своими глазами видел, как она надрезала шею ворона и добавила несколько капель его крови тебе в молоко. Однажды, когда тебе было четыре года, пришел начальник полиции с двумя полицейскими, и они увели ее, надев наручники. Говорили, что она что-то сделала с собственным ребенком. Весь дом обрадовался, а ты тяжело заболел.

Больше всего тебе доставалось из-за зверей. Твоя комната просто кишела ими, и они спали в твоей постели. Разве ты не помнишь, как жестоко тебя пороли за то, что ты прятал в постели яйца? Стоило тебе найти птичье яйцо, и ты тащил его в кровать, надеясь высидеть птенца. Но маленький ребенок, конечно, не мог не заснуть ночью, и каждое утро постель была полна раздавленных яиц, и каждое утро тебя секли, но ничто не помогало. А помнишь вечер, когда родители вернулись из гостей и увидели, что твоя сестра сидит под зонтиком на столе и кричит от ужаса? Твои питомцы сбежали из твоей комнаты: летучая мышь вцепилась в волосы сестры, крысы, жабы и змеи ползали по полу, а в твоей кровати нашли целый выводок мышей.

Отец жестоко тебя высек, а ты бросился на него и укусил за руку. На другой день на рассвете ты удрал из дому, сломав ночью замок в кладовой, чтобы взять на дорогу еды, и, разбив копилку сестры, забрал все ее сбережения, потому что сам никогда не копил денег. Весь день и всю ночь слуги тщетно тебя искали. Наконец твой отец, поскакавший в город, чтобы заявить в полицию, нашел тебя – ты спокойно спал в снегу у дороги, но твоя собака залаяла, когда он проезжал мимо.

Я слышал, как лошадь твоего отца рассказывала в конюшне другим лошадям, что отец молча поднял тебя в седло, отвез домой и запер в темной комнате, где ты провел на хлебе и воде двое суток. На третий день тебя привели к отцу. Он спросил, почему ты убежал из дому. Ты сказал, что никто здесь тебя не понимает и ты хотел уехать в Америку. Он спросил, сожалеешь ли ты, что укусил его руку. Ты сказал, что нет. На следующее утро тебя отправили в город в школу и домой взяли только на рождественские каникулы.