Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 11)

Сам я никогда не обучал своих собак всяким трюкам, хотя знаю, что многие собаки с большим удовольствием их проделывают. Представления в цирке – дело другое и унижение для умной собаки. Впрочем, с дрессированными собаками – из-за денег, которые они приносят, – обращаются лучше, чем с их необученными товарищами в зверинцах.

Больная собака вытерпит даже болезненную операцию, если ей ласково, но твердо объяснят, что это нужно и почему нужно. Никогда не принуждайте больную собаку есть – если она послушается вас, то вопреки инстинкту, который подсказывает ей, что она должна поголодать, а часто только это и может ее спасти. И не тревожьтесь: собаки, как и младенцы, могут несколько дней обходиться без пищи, нисколько от этого не страдая.

Собака способна мужественно переносить боль, но, конечно, ей приятно, если ее жалеют. Тем, кто любит собак, может быть, будет интересно узнать, что, по моим наблюдениям, собаки менее чувствительны к боли, чем считается обычно. Больную собаку лучше всего оставить в покое. Ваше несвоевременное вмешательство может только помешать природе-целительнице. Все животные предпочитают, чтобы их оставили в покое, когда они больны и когда они умирают.

Увы! Жизнь собаки коротка, и каждому из нас приходилось оплакивать потерю верного друга. Похоронив его в саду под деревом, вы искренне поклянетесь никогда больше не заводить собаки, потому что никакая другая собака не заменит умершую, никакая другая собака не сможет стать для вас тем, чем была эта. Но вы будете неправы. Мы любим не собаку, а собак. Они, в сущности, все похожи, все готовы любить вас и заслуживать вашу любовь. Все они – образчики самого достойного любви и, с этической точки зрения, самого совершенного создания природы.

Если вы любили умершего друга по-настоящему, то не сможете обойтись без замены ему. А потом вам придется расстаться и с этим новым другом, ибо те, кого возлюбили боги, умирают молодыми. Но когда настанет его час, вспомните то, что я скажу теперь. Не отсылайте его в «камеру смерти» и не просите знакомого врача усыпить его, чтобы он не страдал. Эта смерть вовсе не безболезненна – она мучительна. Собаки часто с душераздирающим упорством сопротивляются смертоносному действию ядовитых газов и наркотиков. Получив дозу, которая сразу убила бы взрослого человека, собака нередко живет еще несколько долгих минут, испытывая физические и душевные муки. Мне несколько раз приходилось присутствовать при таких казнях в «камерах смерти», я сам убивал собак с помощью наркотиков и знаю, что это такое. Больше я этого не делаю. Найдите среди своих знакомых человека, который любит собак (это условие обязательно), пусть он пойдет с вашей старой собакой в парк, даст ей кость и, пока ваша собака ест, выстрелит ей в ухо из револьвера. Эта смерть быстра и безболезненна: жизнь гаснет, как задувается свеча. Многие мои собаки, состарившись, умирали так от моей руки. Они все похоронены у башни Материта под кипарисами, и над их могилами стоит античная колонна.

Там лежит и другая собака, которая двенадцать лет была верным другом одной высокопоставленной дамы: несмотря на то, что является «матерью» целой страны, моей родины, дама эта обладает таким большим сердцем, что не забывает принести букетик цветов на могилу собаки каждый раз, когда приезжает на Капри.

Волею судьбы самые милые из всех животных являются в то же время носителями самой ужасной из всех болезней – бешенства. В Институте Пастера я был свидетелем первых боев бесконечной войны между наукой и этим страшным врагом и – блистательной победы науки. Но куплена она была высокой ценой. Во имя этой победы пришлось принести в жертву несметное количество собак, а может быть, и несколько человеческих жизней. Сначала я посещал обреченных собак, чтобы хоть немного облегчить их участь, но это было так мучительно, что одно время я перестал бывать в Институте Пастера.

Однако я ни на минуту не усомнился, что там вершится благое дело и что иного пути нет. Я был свидетелем нескольких неудач, видел, как пациенты умирали и до и после нового лечения. Пастер подвергался свирепым нападкам не только со стороны невежественных и мягкосердечных любителей собак, но и со стороны многих коллег. Его обвиняли даже в том, что он своей сывороткой убил нескольких больных. Несмотря на все неудачи, Пастер бесстрашно шел своим путем, но те, кто видел его тогда, знают, как он сам страдал от мучений, которым подвергал собак. Ведь он их очень любил. Я не знал другого такого доброго человека. Как-то он сказал мне, что у него не хватило бы духу застрелить птицу.

Были приняты все меры, чтобы как-то уменьшить страдания подопытных собак. Даже сторож при клетках на Вильнев де л’Этан – бывший жандарм по фамилии Пернье – был выбран на этот пост самим Пастером потому, что слыл большим любителем собак. В клетках содержалось шестьдесят собак, которым были сделаны прививки, а затем их время от времени отправляли в Лицей Роллен для опытов с укусами. Там находилось сорок бешеных собак. Работать с этими обезумевшими, брызжущими ядовитой слюной животными было очень опасно, и я поражался мужеству всех, кто принимал в этой работе участие. Сам Пастер не знал страха. Однажды я видел, как он брал пробу слюны у бешеной собаки – он всасывал смертоносные капли в стеклянную трубочку прямо из пасти бешеного бульдога, которого удерживали на столе два ассистента, чьи руки были защищены толстыми кожаными перчатками.

Почти все лабораторные собаки были бездомными бродяжками, которых полицейские ловили на улицах Парижа, однако некоторые из них, несомненно, видели лучшие дни. Здесь они страдали и умирали в безвестности, безымянные солдаты в битве человеческого разума с болезнью и смертью. А неподалеку – в Ля Багатель – на элегантном собачьем кладбище, основанном сэром Ричардом Уоллесом, покоились сотни болонок и других комнатных собачек, и на мраморных надгробьях любящими руками были начертаны даты их роскошной и бесполезной жизни.

Тогда произошел ужасный случай с шестью русскими крестьянами, которых искусали бешеные волки: крестьян прислали в Институт Пастера за счет русского царя. Лица и руки мужиков были искусаны страшным образом, и надежды на их спасение почти не было. Уже тогда знали, что бешенство у волков гораздо опаснее, чем у собак, и что укушенные в лицо всегда умирают. Пастер знал это лучше кого-либо другого, и не будь он тем, кем был, он наверняка отказался бы их принять. Мужиков положили в отдельную палату в больнице Отель-Дьё под надзор профессора Тилло – самого выдающегося и человечного хирурга Парижа тех лет и одного из самых бесстрашных помощников и лучших друзей Пастера. Каждое утро Пастер приходил в палату вместе с Тилло, они делали прививки и с волнением наблюдали за больными день за днем.

Однажды во второй половине девятого дня я пытался влить каплю молока в горло одного из мужиков, великана с почти полностью разодранным лицом, когда вдруг какой-то дикий огонь загорелся в его глазах. Его челюсти судорожно разжимались и сжимались со щелкающим звуком, из изрыгающего пену рта раздался страшнейший крик, какого я никогда не слышал ни от человека, ни от зверя. Он предпринял дикое усилие вскочить с постели и почти опрокинул меня, когда я пытался его удержать. Его руки, сильные, как у медведя, зажали меня в тиски. Я чувствовал его тошнотворное дыхание у своего рта, ядовитая слюна текла мне на лицо. Я схватил его за горло, повязка, закрывающая ужасную рану, съехала, и когда я отдернул руки – они были красные от крови. Его тело затряслось в судороге, хватка ослабела. Я дотащился до двери, чтобы раздобыть самое сильное средство дезинфекции, какое мог найти.

В коридоре сидела сестра Марта и пила свой послеобеденный кофе. Она с ужасом взирала на мои окровавленные руки, когда я схватил и выпил ее кофе, теряя сознание. Ни на лице, ни на руках моих не было ни царапины. Сестра Марта была моим другом и сдержала слово – насколько мне известно, никто не узнал о случившемся. У меня были основания держать происшествие в тайне, так как было дано указание не впускать к мужикам никого постороннего. Позднее я сам рассказал обо всем профессору и получил по заслугам здоровую оплеуху, однако он имел ко мне некоторую слабость, а потому быстро простил, что случалось и раньше, когда я делал разного рода глупости.

– Чертов швед, ты бешенее мужика! – пробормотал он.

Вечером того же дня привязанного к железной кровати мужика перенесли в отдельный павильон и изолировали от других. Я зашел к нему на следующее утро вместе с сестрой Мартой. В комнате царил полумрак. Повязка закрывала все лицо, были видны только глаза. Я никогда не смогу забыть его взгляд, он преследовал меня много лет. Его дыхание было прерывистым и нерегулярным, с длительными перерывами, как дыхание Чейна – Стокса – известный предвестник смерти. Он быстро-быстро что-то бормотал, иногда издавая дикий вой, от которого я весь содрогался. Никто не понимал ни слова. Я стал прислушиваться к потоку непонятных звуков, тонувших в слюне, и постепенно различил одно и то же повторяемое в отчаянии слово:

– Креститься! Креститься! Креститься!

Я всматривался в его добрые, кроткие, молящие глаза.