Aki Latus – Счетовод (страница 6)

— Спасибо, Карл.

Я спустился вниз. У входа стоял дядя.

— Удачи, Эмиль, — сказал он, пожимая мне руку. — Мы надеемся на тебя.

— Я сделаю всё, что смогу, ваша светлость.

Я сел в экипаж. Кучер тронул поводья, лошади рванули с места.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Впереди была столица. Архивы. Прецеденты. И битва, которую нельзя выиграть мечом.

Только пером.

Дорога в столицу

Экипаж трясло немилосердно.

Я сидел, прижимая к груди папку с документами, и думал о том, что создатели имперских трактов, вероятно, никогда не пользовались собственными творениями. Каждый камень, каждая выбоина на этой древней дороге словно ставили своей целью вытрясти из пассажира не только содержимое желудка, но и все мысли, включая самые сокровенные.

За окном проплывали однообразные пейзажи — поля, перелески, изредка деревеньки с покосившимися заборами и любопытными крестьянами, провожавшими экипаж долгими взглядами. Где-то там, за горизонтом, лежала столица. Имперский центр, средоточие власти, богатства и — как я надеялся — ответов на мои вопросы.

Я откинулся на жёсткое сиденье и попытался устроиться поудобнее. Бесполезно... Экипажи рода Канцлеров проектировали явно не для длительных путешествий — короткие переезды между поместьями, не более. Для дальних дорог полагалось брать специальные дормезы с рессорами и мягкими подушками, но наш парк таких экипажей распродали ещё при отце, когда деньги стали утекать сквозь пальцы быстрее, чем магическая энергия через дырявый кристалл.

Впрочем, жаловаться было грех. Экипаж хотя бы был. И лошади — сытые, крепкие, с хорошей тягой — тоже были. Карл, провожая меня, заверил, что до столицы доберёмся за полтора дня, если не случится ничего непредвиденного.

Я надеялся, что ничего непредвиденного не случится. В последнее время подобного и так хватало.

За окном замелькали берёзы — стройные, белоствольные, с уже начинающими желтеть листьями. Ранняя осень в этом году выдалась тёплой, даже слишком. Крестьяне ворчали, что урожай может не успеть вызреть до заморозков, а маги-погодники из Гильдии Природы драли три шкуры за каждый дождь по заказу.

Я снова подумал об отце.

Странное дело — чем дальше я уезжал от родового гнезда, тем чаще всплывали в памяти его лицо, его голос, его привычка постукивать пальцами по столу, когда он о чём-то задумывался. Магия памяти — штука коварная. Она не спрашивает разрешения, не предупреждает о вторжении. Просто накатывает волной, и ты снова видишь, слышишь, чувствуешь то, что, казалось, давно похоронил.

Вот отец любил эту дорогу.

Я вспомнил, как мы ехали в столицу, когда мне было лет десять. Он брал меня с собой в Архивное управление, показывал, как работать с документами, объяснял, почему в одном договоре важна каждая запятая, а в другом — даже не запятая, а расстояние между буквами. Я тогда не понимал и половины, но слушал раскрыв рот. Потому что отец умел рассказывать. Его истории о магических контрактах, проклятых подписях и судебных процессах, длившихся десятилетиями, были увлекательнее любых сказок про героев и драконов.

— Магия, Эмиль, — говорил он, поправляя очки на носу, — она не только в снарядах и щитах. Самая сильная магия — та, что связывает людей. Контракты, клятвы, обещания. Их нарушить сложнее, чем убить дракона. Потому что дракон — он один, и его всегда можно завалить грудой тел. А слово, данное под магическую печать, — оно с тобой навсегда. И с твоими детьми. И с детьми твоих детей, если потребуется.

Я тогда спросил:

— И что, никак его не снять?

Отец улыбнулся своей грустной улыбкой и ответил:

— Можно. Если найдёшь ошибку в том, как это слово давали. Люди ошибаются, Эмиль. Всегда. И даже самые великие маги. И ошибки эти остаются в документах. Надо только уметь их видеть.

Вот я и учусь видеть, папа.

Экипаж подпрыгнул на особо крупном камне, и я больно приложился головой о стенку. Выругался сквозь зубы, потирая ушибленное место. Интересно, отец тоже так мучился в дороге или у него была какая-то особая магия для смягчения тряски?

Вряд ли... Отец не любил магию для быта. Считал, что настоящий аристократ должен уметь обходиться без волшебства в мелочах. Иначе, говорил он, разучишься ценить простые вещи. Тёплую постель, горячий ужин, удобное кресло у камина.

Я тогда не понимал, что он имел в виду. Сейчас, кажется, начинаю понимать. Сидя в трясущемся экипаже на жёсткой скамье, начинаешь ценить даже самый неудобный стул в собственном кабинете.

За окном стемнело. Кучер зажёг магические фонари — слабенькие, экономные, дающие ровно столько света, чтобы видеть дорогу в десяти шагах. Я достал из саквояжа свою дорожную чернильницу — непроливайку, купленную ещё отцом на столичном рынке, — и попытался работать.

Первая же попытка провалилась с треском.

Буквы прыгали перед глазами, строчки плясали, а при каждом толчке перо норовило оставить такую кляксу, что хоть картины пиши. Я чертыхнулся, убрал письменные принадлежности и просто закрыл глаза.

Думать на ходу тоже оказалось сложно. Мысли скакали вместе с экипажем — от договора к Рихтеру, от Рихтера к Лизе, от Лизы к отцу, от отца к дяде, от дяди к Варгусу, от Варгуса снова к договору. Замкнутый круг, из которого не было выхода, кроме одного — доехать уже до столицы и начать работать.

В какой-то момент я задремал под мерный стук колёс.

А проснулся от того, что экипаж остановился. За окном было темно, но где-то вдалеке виднелись огни — деревня или небольшой городок. Кучер спрыгнул с козел, подошёл к дверце.

— Господин Эмиль, — сказал он, — тут постоялый двор. Лошадей сменить надо, да и вам отдохнуть не помешает. До столицы ещё полдня пути.

Я кивнул, растирая затёкшую шею.

— Хорошо, Ефрем. Останавливаемся.

Постоялый двор назывался «Три весёлых гнома» и вполне соответствовал своему названию — настолько, насколько вообще может ему соответствовать придорожная забегаловка в глуши. Вывеска скрипела на ветру, изображая трёх бородатых коротышек, обнимающихся над кружкой пива. Сами гномы были нарисованы настолько криво, что, скорее всего, художник никогда в жизни не видел настоящих представителей этой почтенной расы.

Внутри оказалось шумно, накурено и довольно грязно. За длинными столами сидели мужики в простой одежде — крестьяне, возчики, пара подозрительных личностей в плащах с капюшонами. На меня, едва я переступил порог, уставились десятки глаз.

Я вздохнул. Одежда моя, хоть и дорожная, явно выдавала аристократа. Сюртук, пусть и не самый новый, сапоги из хорошей кожи, перстень дяди на пальце — всё это кричало: «Я чужой здесь, я не свой».

Хозяин — толстый мужик с красной рожей и таким же фартуком, на котором пятна самых разных цветов и происхождений создавали абстрактную картину, — вышел из-за стойки и поклонился. Кланяться он умел... Видимо, навык, наработанный годами.

— Ваша милость, — прогудел он. — Чем могу служить? Комнату? Ужин? Девушек? Или...

Последнее предложение меня несколько смутило.

— Комнату, — сказал я сухо. — Чистую. И ужин. Без девушек и... остального.

Хозяин понимающе ухмыльнулся — явно подумал что-то своё, — и махнул рукой в сторону лестницы.

— Прошу, ваша милость. Второй этаж, комната три. Самая лучшая. Там и поужинать можете, я к вам пришлю.

Я поднялся по скрипучей лестнице, стараясь не касаться перил — они выглядели так, будто их последний раз мыли при прошлом императоре. Комната три оказалась маленькой, но действительно чистой. Узкая кровать, стол, стул, умывальник. На окне — занавески в цветочек, заштопанные в нескольких местах, но чистые. Пол мытый.

Я поставил саквояж, повесил сюртук на спинку стула и сел на кровать. Пружины жалобно скрипнули подо мной, но выдержали.

В дверь постучали.

Я ожидал увидеть служанку с подносом, но на пороге стоял молодой парень, почти мальчишка, с тарелкой в руках. На тарелке дымилась миска с супом, лежал ломоть хлеба и кружка с чем-то тёмным.

— Ужин, ваша милость, — сказал он, старательно выговаривая слова. — Суп гороховый, хлеб свежий, квас домашний. Хозяин сказал — лучшего просили.

— Спасибо, — я взял поднос. — Как тебя зовут?

— Ганс, ваша милость.

— Спасибо, Ганс.

Он поклонился и убежал. Я закрыл дверь, поставил поднос на стол и принялся за еду.

Суп оказался на удивление хорош. Густой, наваристый, с мясом и зеленью. Хлеб — тёплый, мягкий, с хрустящей корочкой. Квас — кисловатый, но приятный, хорошо утоляющий жажду после тряски в экипаже.

Я ел и думал о том, что жизнь, в общем-то, штука простая. Есть ты, есть дорога, есть цель. А всё остальное — суета.

После ужина я достал документы и разложил их на столе. Договор с Демидовыми, выписки из реестра, свои заметки. При свете масляной лампы буквы казались особенно чёткими, почти зловещими.

Пункт семнадцатый, подпункт «г». Пролонгация.

Я перечитал его в десятый раз. Нет, никакой ошибки. Всё верно. Ежегодное подтверждение. Подписи сторон. Нотариус Арбитража.

За девятнадцать лет — ни одной записи.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Там, в темноте, плясали тени от лампы, складываясь в причудливые фигуры. Вот дракон, вот рыцарь с мечом, вот женщина в длинном платье.

Лиза…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время. Сейчас не время думать о женщинах. Сейчас время думать о договорах, о лазейках, о прецедентах.