Aki Latus – Купец (страница 13)

— Артефакт — это предмет, — заметил я. — А у нас — воздействие на тело. Звон в ушах, покалывание в пальцах. Это всё же ближе к заклинанию.

— Именно поэтому, — Хаген поднял палец, — мы и подаём заявку в Гильдию Магического Торгового Права, а не просто активируем контракт явочным порядком. Мы даём им возможность проверить его, отказать или одобрить и зарегистрировать. Если Гильдия зарегистрирует наш контракт как «индикатор безопасности», то Трудовой Надзор уже не сможет его оспорить. Это сыграет против их же регламентов.

Шумахер, сидевший в углу с трубкой и чашкой остывшего чая, хмыкнул.

— Значит, вся надежда на то, что бюрократы не захотят ссориться с другими бюрократами? Это по-моему, звучит как план, обречённый на успех.

— Это звучит как единственный работающий план в этой Империи, — парировал Хаген. — Ты, Гюнтер, сорок лет торгуешь. Неужели ты ни разу не использовал патентную службу, чтобы задавить конкурента?

— Использовал, — признал Шумахер и затянулся трубкой. — Ладно, убедил. Что у нас с формулировкой основного пункта?

Я подвинул к себе лист, над которым бился уже второй день. Текст, выведенный моим почерком, пестрел помарками и зачёркиваниями.

— Давайте так, — я прокашлялся и прочитал вслух: — «В случае нарушения держателем настоящего договора установленных производственных норм и правил техники безопасности, включая, но не ограничиваясь: отклонение температуры в плавильной печи за пределы, указанные в Приложении №1; нарушение пропорций компонентов шихты, указанных в Приложении №2; превышение нормативного времени выдувки, указанного в Приложении №3; — держатель получает физиологический индикатор в виде лёгкого звона в ушах или покалывания в кончиках пальцев, каковой индикатор исчезает немедленно по устранении нарушения. Данный индикатор не причиняет боли, не подавляет волю, не ограничивает свободу передвижения и не действует вне рабочего времени и территории мануфактуры».

Хаген слушал с закрытыми глазами, чуть покачивая головой в такт словам. Когда я закончил, он открыл глаза и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Приложения — это хорошо. Это конкретика, к которой не придерёшься. «Не причиняет боли» — хорошо, это прямо снимает обвинение в пытке. «Вне рабочего времени» — отлично, это ключевой пункт из прецедента Гильдии Краснодеревщиков. Но вот «лёгкий звон в ушах»...

— Что не так?

— А ты пробовал? — Хаген подался вперёд. — Ты сам испытывал этот звон? Откуда ты знаешь, что он лёгкий? Что, если для старого стеклодува с больными ушами, который тридцать лет простоял у печи, этот звон будет не «лёгким индикатором», а мучительной пыткой?

Я замер.

Вот за что я ценил Хагена. Он видел то, что я упускал. Всю свою жизнь я работал с контрактами как с математическими формулами: есть пункт, есть подпункт, есть следствие. Но контракт, затрагивающий живых людей, — это не формула. Это... договор. Со всеми вытекающими.

— Значит, нужно смягчить, — медленно произнёс я. — Не «звон в ушах», а «ощущение, аналогичное лёгкому прикосновению». Нечто, что сложно не заметить, но невозможно счесть болью.

— И добавить оговорку, — подхватил Хаген, — что держатель договора может в любой момент расторгнуть его в одностороннем порядке, без объяснения причин и штрафных санкций. Это ключевое. Контракт не должен быть ловушкой, из которой нет выхода. Иначе это не трудовой договор, а проклятие.

Я взял перо и начал вносить правки. Строчки ложились ровно, без клякс — то ли магия контрактов помогала, то ли просто многолетняя привычка к аккуратности взяла своё.

— И ещё одно, — Хаген понизил голос. — Ты уверен, что хочешь добавить пункт о премиальных?

— Да, — ответил я твёрдо. — Если контракт только наказывает — это кнут. Если только информирует — это просто надоедливый шум. А если он и информирует о нарушениях, и поощряет за качество — это пряник. Рабочие должны видеть, что контракт работает на них, а не только на меня.

Шумахер одобрительно крякнул.

— Вот это уже похоже на купеческий подход, Эмиль! Я боялся, что ты впишешь туда одни штрафы, как любили делать Демидовы. А тут — премия за качество. Если брака станет меньше, они будут получать больше. Это мотивирует лучше любого наказания.

— Именно, — я дописал последнюю строку и отложил перо. — Итак. «Система мониторинга безопасности и контроля проведения работ». Сокращённо — «Система». Звучит солидно и непонятно, как любое хорошее бюрократическое название.

Хаген фыркнул, но спорить не стал.

На следующий день мы с Хагеном отправились в Гильдию Магического Торгового Права. Я надел свой лучший сюртук — тёмно-серый, с серебряным шитьём по вороту, — а Лиза, перед выходом, ещё раз проверила пуговицы. Хаген облачился в старый, но всё ещё величественный судейский камзол, который он извлёк откуда-то из недр своего чемодана, и теперь выглядел так, словно сошёл с портрета столетней давности.

Здание Гильдии находилось в торговом квартале столицы и издалека напоминало улей — огромный, прямоугольный, сложенный из тёмно-красного кирпича. Внутри это сходство только усиливалось: бесконечные коридоры, заполненные клерками, просителями и курьерами, которые сновали туда-сюда с охапками бумаг. Стоял ровный, непрерывный гул — смесь шагов, приглушённых голосов и скрипа перьев. Пахло чернилами, сургучом и тем особым запахом казённых помещений, который не выветривается никакими амулетами.

— Не отставай, мой мальчик, — Хаген, опираясь на трость, двигался сквозь эту толпу с ловкостью рыбы, плывущей против течения. Он знал здесь каждый закоулок. — Сначала — в отдел регистрации. Это на третьем этаже, левое крыло. Там нам выдадут семь форм.

— Семь?!

— А ты думал, основание нового типа магического контракта — это как пирожок купить? — Хаген хмыкнул. — Семь форм, три пошлины, две подписи. И это при условии, что нам повезёт с клерком.

Нам повезло. Клерк — молодой человек с усталым лицом и чернильными пятнами на пальцах, выдал нам семь форм, принял три пошлины и, пробежав глазами краткое описание контракта, даже присвистнул.

— Магическая индикация для рабочих? — переспросил он, сверяясь с каким-то внутренним реестром. — Такого у нас ещё не регистрировали. Вам нужна подпись старшего инспектора и начальника отдела.

— Я знаю старшего инспектора, — произнёс Хаген, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о старых знакомых, с которыми есть давние счёты. — Крюгер всё ещё работает?

— Инспектор Крюгер ведёт приём по вторникам и четвергам, — ответил клерк.

— Сегодня вторник. Отлично. — Хаген взял меня под локоть и потянул к лестнице. — Пошли, Эмиль. Крюгер мне должен. Точнее, когда-то я оправдал его племянника в деле о неумышленном магическом поджоге. Старые долги — самая твёрдая валюта в этой Империи.

Инспектор Крюгер оказался тучным лысеющим мужчиной с цепкими, умными глазами и манерой говорить так, словно каждое слово он зачитывал из невидимого протокола. Он принял наши формы, изучил их с дотошностью, достойной лучшего инспектора, и, наконец, поставил первую подпись — с той особой, чуть ленивой небрежностью, какая бывает у людей, которые подписывают по сто документов в день и давно перестали придавать этому значение.

— Интересно, — только и сказал он, возвращая бумаги. — Если это сработает, Канцлер, вы перевернёте рынок.

— Я на это и рассчитываю.

Вторую подпись мы получили через час — начальник отдела долго изучал прецедент Гильдии Краснодеревщиков, сверялся с какими-то своими справочниками и в итоге изрёк:

— Подано. Предварительное разрешение на активацию контракта в тестовом режиме сроком на две недели выдаётся. Инспектор Гильдии посетит мануфактуру через четырнадцать дней для проверки. Если контракт будет признан соответствующим нормам, он будет зарегистрирован официально.

Когда мы вышли из Гильдии на свежий осенний воздух, я почувствовал, как с плеч свалился огромный груз. Первый этап был пройден.

— Не расслабляйся, — предупредил Хаген, кутаясь в плед. — Самое сложное — не бюрократия. Самое сложное — убедить людей.

Стекольная мануфактура встретила меня жаром.

Она располагалась на окраине столицы, в промышленном квартале, где воздух всегда был чуть горьковатым от дыма десятков труб, а брусчатка под ногами — припорошена тонкой угольной пылью. Кирпичное здание цеха было огромным, приземистым и тяжёлым, как старый зверь, впавший в спячку. Но внутри эта спячка сменялась яростным, неукротимым биением жизни.

Три гигантские плавильные печи, установленные вдоль дальней стены, дышали таким жаром, что с моего лица почти сразу испарилась вся уличная сырость. Воздух дрожал над ними, искажая очертания рабочих, сновавших туда-сюда с длинными трубками-понтиями. Грохот механических молотов, дробивших сырьё в пыль, смешивался с низким, утробным гулом самих печей и звоном готовых изделий, которые укладывали в ящики. Пахло здесь так, как, наверное, пахнет у подножия вулкана: раскалённым песком, едким поташом, остывающим металлом и чем-то сладковатым — кажется, расплавленным стеклом, которое ещё не застыло и сохраняло в себе память о невероятном, убийственном жаре.

Мастера, работавшие здесь с самого основания мануфактуры — ещё при Демидовых, — были под стать своему ремеслу: суровые, покрытые сажей, с обожжёнными руками и лицами, на которых застыло выражение постоянной, привычной настороженности. Это были люди, которые привыкли к тому, что хозяин приходит только затем, чтобы объявить о сокращении жалованья, штрафах или увольнениях. И сейчас, когда я вошёл в литейный цех и попросил старшего мастера собрать всех, они выстроились передо мной с тем же молчаливым, угрюмым ожиданием.