Aila Less – Стены Тревельян-Холла (страница 1)

Aila Less

Стены Тревельян-Холла

Пролог: год 1738-й. Утёс возле Тревельян-Холла.

Весеннее солнце озаряло суровые корнуоллские скалы робким, почти стыдливым светом, бессильным прогнать сырой холод, вечно витавший над заливом. В своей крошечной комнатке на самом краю утёса, сидела Элизабет Карью, дочь рыбака, и водила гусиным пером по пожелтевшим страницам потрёпанной тетради. Вечный и неизменный шум прибоя, служил ей фоном, а солёный воздух пропитывал каждую вещь в доме. Она писала, старательно выводя буквы, будто вверяла бумаге не просто мысли, а частицу своей души, нуждающейся в спасении.

«Мой дорогой Томас, – писала она дрожащей рукою, – твои глаза, подобные цвету морской пены в ясный день, не оставляют меня ни днём, ни ночью. Когда ты вновь отплывёшь в далёкий рейс к берегам Ньюфаундленда, я буду считать каждый день, каждый час, ожидая твоего возвращения с тою же верностью, с какою волны возвращаются к берегу. Но сквайр Тревельян… Ах, этот человек является мне воплощением самой тьмы. Он предлагает мне руку, положение, богатство – всё, чего, как ему кажется, жаждет любая девушка моего звания. Но как могу я принять то, что отравлено его природой? Моё сердце и моя судьба навсегда отданы тебе. Кольцо, которое ты вложил мне в руку перед отплытием, стало для меня единственной и нерушимой истиной в этом мире полном неопределённостей».

В тех строках Элизабет подробно описывала свою повседневную жизнь, полную простых радостей и тихих мечтаний. Она повествовала о ранних утрах, когда, проснувшись с первыми лучами солнца, помогала отцу чинить сети у очага. О прогулках вдоль берега, где она собирала гладкие ракушки и перламутровые осколки, воображая, как однажды покажет их своим детям от Томаса. О вечерах, проведённых у окна, где она шила или пряла, слушая рассказы отца о далёких морях и бурях. Но над всеми этими картинами нависала тяжёлая тень Ричарда Тревельяна, шестидесятилетнего вдовца.

Поместье Тревельян-Холл, унаследованное им от предков, возвышалось над деревней: его серые каменные стены, увитые плющом, башни с узкими окнами и огромные залы, уставленные пыльными гобеленами и серебряными канделябрами, хранили память о былом великолепии и былых грехах. Сквайр слыл человеком жестоким и неумолимым: он выжимал последние гроши из арендаторов, карал за малейшую провинность плетьми или штрафами и, по слухам, тайно сносился с контрабандистами, что в тёмные ночи выгружали свой груз на скрытых бухтах побережья.

Элизабет вспоминала их первую встречу на сельском празднике, когда запах жареного мяса и дым костров смешивался с солёным воздухом. Он подошёл к ней, и его тяжёлый, пропитанный табаком и дорогим вином запах перекрыл все другие ароматы. «Мисс Карью, – властно произнёс он. – Ваше присутствие освещает это сборище подобно тому, как алмаз мог бы осветить груду булыжников. Столь редкая красота не должна пропадать в хижине рыбака. Позвольте мне предложить вам иное будущее». Её решительный отказ разжёг в нём неукротимую ярость, и с тех пор он преследовал её: слуги приносили дорогие дары – шёлковые ленты, кружева из Брюгге, сладости из Лондона, – а вместе с ними приходили скрытые угрозы, намеки на долги отца и на то, что простая девушка не вправе отвергать предложение человека его положения.

Напряжение в повествовании достигало своей высшей точки, когда в руки Элизабет попадало долгожданное письмо от Томаса, доставленное на одном из вернувшихся с промысла кораблей. В нём он клялся вернуться через месяц и сочетаться с нею браком в маленькой деревенской церкви. Радость переполнила душу Элизабет: она прижала письмо к груди, шепча молитвы о его скором возвращении.

Но в тот же вечер, когда сумерки сгустились над заливом, сквайр Тревельян явился в коттедж. Его тяжёлые шаги эхом отозвались в маленькой комнате, освещённой лишь тусклым светом свечи. «Элизабет, – прорычал он, подходя ближе и заполняя собой всё пространство, – вы не понимаете своего места в этом мире. Я предлагаю вам богатство, титул, жизнь в достатке. Откажитесь от этого жалкого моряка, или вы горько пожалеете о своём упрямстве». Она ответила твёрдо, хотя голос её слегка дрожал: «Моё сердце не является товаром, сэр Тревельян, и не будет продано ни за какие богатства. Прошу вас, оставьте нас в покое, или я позову отца и соседей».

Он не ответил. Он лишь медленно осмотрел её с ног до головы, и в его взгляде не осталось и тени мнимого обожания – лишь холодная, нечеловеческая решимость. Он развернулся и вышел в наступающую ночь, оставив за собой не пустоту, а ощущение неотвратимой беды. В ту же ночь, дрожащими руками, Элизабет спрятала свой дневник под незаметную половицу, и легла спать. Она не знала, что за стенами её дома уже шепчутся чужие тени, и пара глаз, подкупленных серебром, неотрывно следит за её окном.

Глава 1: Дорога в Корнуолл

Ранним утром тысяча семьсот шестьдесят восьмого года, когда густой лондонский туман, пропитанный едким дымом тысяч угольных очагов, ещё цеплялся за остроконечные шпили церквей, а первые бледные лучи солнца лишь пытались пробиться сквозь эту вечную, сырую пелену, улицы столицы начали медленно пробуждаться от ночного оцепенения. Из переулков и подворотен выползали привычные звуки: грохот тяжёлых колёс по булыжнику, отрывистые окрики возчиков, звонкое цоканье копыт по мостовой и протяжные выкрики разносчиков, предлагавших свежий хлеб, парное молоко в жестяных бидонах и ещё пахнущие типографской краской газеты.

В этот час, когда город лишь начинал свой ежедневный труд, Эдвард Локвуд, тридцатилетний юрист, покинул свою холостяцкую обитель в районе Темпл. Темпл, с его лабиринтами тихих, вымощенных камнем дворов и почерневшими от времени зданиями, был царством закона и порядка. Здесь, в тени древних стен, среди скрипа перьев и шелеста пергамента, обитали адвокаты и нотариусы, стряпчие и клерки – все те, чья жизнь проходила в бесконечном разборе человеческих споров о собственности, долгах и наследствах. Квартира Эдварда, расположенная на втором этаже одного из таких домов, отражала характер своего хозяина: скромная, но безупречно опрятная, с добротной, хоть и не новой, мебелью, полками, уставленными книгами в переплётах из телячьей кожи, и большим письменным столом, на котором царил образцовый порядок. Здесь не было ничего лишнего, ничего, что не служило бы делу или интеллектуальному упражнению.

Он оделся со свойственной ему тщательностью, подчёркивающей положение человека, который всего добился собственными заслугами, а не милостью рождения. Тёмно-синий сюртук из плотной английской шерсти, сшитый у портного на Стрэнде, сидел на нём безупречно. На голову он водрузил классическую треуголку, под полями которой скрывались волосы, зачёсанные назад и уже тронутые первой, преждевременной сединой у висков – отметиной не прожитых лет, а бессонных ночей, проведённых над юридическими фолиантами, и постоянного напряжённого труда мысли. В одной руке он держал дорожный портфель из тёмной кожи, где в идеальном порядке лежали: бумаги, запасные перья, склянки с чёрными и красными чернилами, печать с его инициалами и несколько наиболее важных документов, касающихся предстоящего дела. Через плечо был перекинут плотный шерстяной плащ – необходимая защита от капризов английской погоды и сырости дорог.

Эдвард Локвуд был плотью от плоти своей эпохи, того столетия, что с гордостью именовало себя Просвещённым. Его умственное воспитание зиждилось на незыблемых основаниях, заложенных трудами Джона Локка. Идея о разуме как о чистой доске, на которую лишь опыт наносит свои письмена, была для него не философской абстракцией, а руководящим принципом жизни. Он верил в силу наблюдения, в последовательность логических умозаключений, в то, что любой феномен мира, от движения планет до страстей человеческого сердца, может быть разложен на составляющие, изучен и объяснён.

В его небольшой, но тщательно подобранной библиотеке, помимо кодексов и комментариев, стояли тома Юма, рассуждавшие о природе человеческого понимания, трактаты Руссо, волновавшие умы идеей общественного договора, и новейшие памфлеты, в которых обсуждались права личности и пределы власти монарха. Он был частым гостем в кофейнях «Грешиан» и «Джонатанс», где в облаках табачного дыма велись оживлённые диспуты о последних научных открытиях, политических пертурбациях и границах разумного.

Его карьера в солидной конторе, что располагалась в самом сердце Сити, неподалёку от монументальных зданий Банка Англии и Королевской биржи, развивалась по восходящей линии, суля в недалёком будущем желанное партнёрство. Он избрал для себя узкую, но требующую виртуозной точности специализацию – наследственное право. Его стихией были: старинные завещания, запутанные генеалогические древа с их внебрачными ветвями и забытыми претендентами, титулы на землю, оспариваемые на протяжении поколений. В этом мире, где малейшая описка или двусмысленная фраза могли стоить целого состояния, холодный расчёт Эдварда, его дотошность и беспристрастность ценились чрезвычайно высоко. Он приносил конторе не только солидные гонорары от клиентов из высшего света, но и репутацию безукоризненной профессиональной честности.