Aila Less – Стены Тревельян-Холла (страница 3)
Быт, окружавший его в этих придорожных заведениях, был простым, грубым и лишённым всяких претензий на столичную утончённость. Общие залы с низкими, закопчёнными потолками, грубые дубовые столы, залитые пятнами эля и вина, густой воздух, пропитанный запахом жареного сала, копчёного окорока, трубочного табака и влажной шерсти от одежды постояльцев. Слуги, чаще всего подростки или дюжие женщины в засаленных фартуках, сновали меж столов, неся деревянные миски с дымящейся овсяной кашей, ломти сыра, копчёную сельдь или грубые мясные пироги.
Эдвард, привыкший к более изысканной, хотя и скромной кухне лондонских кофеен, ел мало и избирательно, предпочитая наблюдать. Лица окружавших его людей – фермеров, мелких торговцев, ремесленников – были вылеплены другой жизнью: обветренные, с грубой кожей. Их громкие и бесхитростные разговоры крутились вокруг цен на зерно, здоровья скота, свадеб или похорон в соседнем приходе. В эти моменты Эдвард с новой силой ощущал пропасть, отделяющую его, человека книги и закона, от этой стихийной, коренящейся в земле и физическом труде жизни. Он размышлял, что именно образование, доступ к знанию и жизнь в большом городе, этом котле идей, возносят человека над этой первозданной, хотя, возможно, и здоровой в своей простоте, грубостью.
В углу, у стола, стоявшего в глубокой тени от массивной балки, сидели двое мужчин. Они наклонились друг к другу, и их хриплый шёпот временами прорывался сквозь общий гомон. Эдвард, дочитывая колонку о дебатах в парламенте, уловил его краем уха.
– …и говорю тебе, Джек, на «Бесстрашном» не иначе как бунт готовится, – бубнил более молодой, с лицом, обветренным до красноты. – Капитан Харгривз урезал порцию солонины вдвое, а за опоздание на вахту – плети. Ребята из Ливерпуля шепчутся, что в Картахене можно найти шкипера поприличнее.
– Тсс, болван! – прошипел второй, постарше. Он огляделся и понизил голос. – Ты бы лучше о своих долгах подумал. Видел я, как Сэмюэль Клэй, тот самый сборщик портовых сборов из Плимута, вчера здесь околачивался. Неспроста. Ищет, говорят, контрабандистов, что шёлком и бренди из Гернси торгуют под видом сельди солёной. А кого первым за пятку щелкнёт? Тех, у кого с языком не в порядке.
– Чёрт… – пробормотал первый, нервно глянув на дверь.
– Да и с торговлей нынче беда, – продолжал старший, отхлёбывая эль. – Французы опять свои сети у островов Силли ставят, наших рыбаков от лучших мест отгоняют. А в Лондоне им хоть бы что. Только и слышно: «налоги да акцизы». На эти деньги, поди, новую яхту королю строят, пока честные люди с голоду пухнут.
Эдвард медленно сложил газету, не подав виду, что слышал что-либо. Этот разговор – о бунтах на кораблях, контрабанде и трениях с французскими рыбаками – был ещё одним штрихом к картине империи, живущей своей сложной, часто тёмной жизнью, о которой в кабинетах Темпла знали лишь по сухим протоколам. Он развернулся и спокойным, размеренным шагом направился обратно к дилижансу, где уже заканчивали запрягать свежую упряжь. Эдвард сел на своё место у окна, поправил плащ на коленях и устремил взгляд вперед. Дорога вилась среди всё более холмистой местности, а на самом горизонте уже начинали вырисовываться тёмные силуэты корнуоллских высот.
Глава 2: Тревельян-Холл
Наконец, после долгих дней, проведённых в тряске и духоте дилижанса, когда пейзаж за окном окончательно сменился суровыми вересковыми пустошами и гранитными скалами, на четвёртые сутки путешествия экипаж достиг своей конечной точки. Дилижанс, скрипя всеми своими многочисленными частями, въехал на небольшую, неровную площадь маленькой рыбацкой деревушки, носившей имя Порт-Тревельян. Место это казалось приютившимся на самом краю света, там, где земля отчаянно сопротивлялась неумолимому натиску океана.
Как только Эдвард Локвуд открыл дверцу и ступил на землю, его встретил шквальный, пронизывающий насквозь порыв, нагруженный мельчайшей солёной водяной пылью. Ветер хлестнул его по лицу с неожиданной силой, заставив на мгновение зажмуриться, забился под полы дорожного плаща и отчаянно дёрнул треуголку, едва не сорвав её с головы. Воздух, которым он дышал, был густым, насыщенным и совершенно чуждым лондонской атмосфере. В нём смешивались резкий, йодистый запах морских водорослей, сладковато-гнилостный дух свежего улова, дым от торфяных очагов и влажная прохлада витавшая над заливом. Женщины в тёмных, грубых платьях и белых чепцах несли деревянные корзины, отягощённые серебристой рыбой; дети с босыми, почерневшими от грязи ногами носились меж камней, выкрикивая что-то на странном, певучем наречии; а рыбаки, сидя на перевёрнутых лодках или у порогов своих жилищ, с невозмутимым терпением чинили бесконечные сети.
Взгляды, которые они бросали на незнакомца, были быстрыми, оценивающими и лишёнными какого бы то ни было гостеприимного любопытства – лишь холодное, отстранённое наблюдение. Узкие, кривые улочки спускались к самой воде, к небольшой гавани, где на чёрной, как смоль, воде качались десятки рыбацких лодок с поблёкшими парусами. И над всем этим миром, над соломенными крышами и гранитными скалами, на самом краю устрашающего утёса, вырисовывался тёмный, неясный силуэт того самого места, куда лежал его путь – Тревельян-Холл.
Эдвард остановился у повозки, где возница уже сгружал багаж, и окинул взглядом окрестности с привычной для него холодной наблюдательностью.
Эдварда уже ждала женщина средних лет, которую он сразу узнал по описанию из письма лондонской конторы. Это была Мэри Пенроз, экономка поместья в прошлом, а ныне, видимо, его временная проводница. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, хотя тяжёлая жизнь могла прибавить и лишнее десятилетие. Седые волосы были аккуратно собраны под простым чепцом, а в глазах, серых и проницательных, читалась смесь усталой покорности судьбе и скрытой, глубокой тревоги, которую она старалась не показывать. Одета она была скромно и практично: в тёмное платье из грубой шерсти, поверх которого был повязан чистый, но потрёпанный фартук.
Когда она подошла ближе, Эдвард уловил в её речи характерный корнуоллский акцент – протяжный, с мягко растянутыми гласными и лёгкой гортанностью согласных, что придавало словам особую мелодичность.
– Сэр Локвуд, полагаю? – произнесла она тихим, но уверенным голосом, слегка приседая в скромном реверансе. – Я – Мэри Пенроз. Служила экономкой в Тревельян-Холле ещё при старом сквайре. Ваша контора в Лондоне написала мне, просила встретить вас и проводить до самого поместья. Дорога не близкая, сэр, и не из лёгких, особенно для господина из города.
Эдвард кивнул ей с лёгкой, но заметной снисходительностью. Он оценил её пунктуальность и прямолинейность, но в душе уже нетерпеливо ждал окончания всех этих формальностей.
– Благодарю вас за заботу, миссис Пенроз, – ответил он ровным, вежливым тоном, слегка приподнимая шляпу в знак приветствия. – Вы очень любезны, что потрудились встретить меня. Прошу вас, не беспокойтесь о церемониях – просто покажите дорогу к поместью. Дела, ради которых я приехал, не терпят отлагательств, и я намерен разобраться с ними как можно скорее, чтобы вернуться в Лондон без лишних задержек.
Мэри Пенроз лишь тяжело вздохнула, опустив взгляд , и в её глазах мелькнула тень чего-то глубокого – которое она не пожелала высказать вслух.
– Хорошо, сэр, как скажете, – ответила она спокойно, поворачиваясь и указывая рукой на узкую тропу, что вилась вверх по склону холма. – Идёмте этой дорогой. Она короче, хоть и круче.
Они двинулись в путь, покинув последние признаки деревни и начали подъём по узкой тропинке. По мере того как они набирали высоту, Тревельян-Холл постепенно представал перед ними, вырисовываясь из вечернего тумана во всём своём безрадостном и грозном величии. Древние стены из тёмно-серого, почти чёрного гранита были массивны и лишены изящества. А внизу, у подножия скал, бушевал океан: волны с рёвом разбивались о камни, вздымая белую пену, а густой солёный туман стелился по горизонту, скрывая даль и придавая всему пейзажу оттенок заброшенности.
Эдвард шёл рядом с Мэри, не торопясь заводить разговор, но в его душе росло лёгкое любопытство к этому месту, столь далёкому от привычного мира лондонских контор и оживлённых улиц.
– Впечатляющее строение, – произнёс он наконец, скорее чтобы прервать тягостное молчание, чем выразить искреннее восхищение.
Мэри, шагавшая чуть впереди, не сразу обернулась, лишь слегка кивнула, продолжая путь. Вскоре они достигли массивных кованых ворот в каменной ограде, которые стояли распахнутыми настежь. Ворота, покрытые толстым слоем рыжего лишайника и чёрной ржавчины, жалобно скрипели на ветру, издавая звук, похожий на протяжный стон. За ними открывался двор, заросший колючим бурьяном и низким кустарником, а далее – главный вход с тяжёлой дубовой дверью под каменным порталом.
Мэри остановилась на краю тропинки, не подходя ближе к воротам.