Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 2)

— Аэлиан, — представился он, отпуская её руку чуть медленнее, чем следовало.

— Аэлиан, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Редкое. Красивое. Подходит вам.

— А Алина? — спросил он, садясь на стул напротив, вопреки всем своим правилам.

— Из мифов. Небесная лира. Мама была романтиком. Надеялась, что я буду легкой и мелодичной. — Она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Получилось как всегда. Струны натянуты до предела, и звук выходит слишком резкий, слишком громкий для этого тихого места.

Он смотрел на неё, и его древняя, уставшая душа, казалось, шевельнулась в глубине. Он видел не только её. Он видел тень, обнимавшую её плечи — бледную, холодную тень болезни. Он не был целителем, но магия, связанная с жизнью и памятью, позволяла чувствовать угасание. Она горела ярко, но как последняя вспышка перед тем, как свеча погаснет.

— Что вы ищете в этих книгах? — спросил он, чтобы отвлечься от этого знания.

— Красоту, — ответила она просто, погладив ладонью раскрытый фолиант с репродукциями Моне. — Её так много было создано. Я пытаюсь… успеть её увидеть. Хотя бы на картинках. Потому что в Лувр или Уффици меня уже не пустят.

Он понял всё. Один лишь намёк, но ему, прожившему тысячелетия, хватило.

— Почему? — спросил он мягко, хотя знал ответ.

Алина посмотрела на него прямо, без жалости к себе и без сожалений. — Потому что у меня осталось месяца три, Аэлиан. От силы. И иммунитет, и деньги, и силы на дальние поездки закончились примерно одновременно. Поэтичная справедливость, не находите?

Она произнесла это так же просто, как говорила о красоте на картинах. Без пафоса, без ожидания сочувствия. Это был факт, такой же неопровержимый, как дата на газетной полосе. Аэлиан слушал и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается, огромное и заржавленное, будто шестерни механизма, который не использовался веками. Жалость? Нет. Он прожил слишком долго, чтобы жалеть смертных. Смерть была их определяющим качеством, тем, что придавало их смеху ценность, а слезам — смысл. Но было другое — почти забытое чувство вызова. Она бросала вызов не только болезни, но и его собственной апатии. Она сидела здесь, в пыльном склепе, и глотала мир глазами, пока он, обладавший вечностью, тратил её на то, чтобы стереть себя по крупицам.

— Поэтичная, — согласился он, и его собственный голос показался ему чужим, менее отстранённым. — И несправедливая.

Алина пожала плечами, и движение это было удивительно грациозным, как у птицы, поправляющей крыло. — Справедливость — понятие для тех, кто верит в весы. Я верю в случай. Случайно родилась с поломанными генами. Случайно встретила вас сегодня. Всё остальное — производные.

— Вы философ.

— Умирающие часто становятся философами. Или религиозными фанатиками. Мне повезло с темпераментом — склоняюсь к первому. — Она закрыла книгу, отодвинула её. — А вы кто, Аэлиан? Кроме того, что ищете тишину.

Вопрос повис в воздухе, нагруженный пылью и тишиной. Кто он? Маг. Бессмертный. Скиталец. Пустой сосуд. Лжец. Он не мог сказать ничего из этого.

— Скиталец, — выбрал он наконец самое близкое к правде из допустимого. — Который слишком долго был в пути и забыл, зачем куда-то идёт.

— Знакомое чувство, — она кивнула, и её взгляд стал пристальным, анализирующим. Он чувствовал, как эти серо-зелёные глаза сканируют его лицо, выискивая трещины в маске равнодушия. — Но в вас нет отчаяния. Есть… усталость. Но не такая, как у больных. У вас усталость не от недостатка времени, а от его избытка.

Он едва не отпрянул. Она ударила слишком близко к цели, не зная даже, во что целится.

— Вы умеете читать людей, — заметил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Практика. Когда тебе остаётся только смотреть, начинаешь видеть больше. Вы, например, сейчас хотите уйти. Это видно по тому, как пальцы вашей правой руки слегка сжались. Инстинкт бегства от тяжелых тем.

Аэлиан разжал пальцы, которых сам не ощущал. Она была права. Каждая клетка его тела требовала отступить в привычную тень, в безопасность одиночества. Но что-то другое, давно дремавшее, удерживало его на стуле. Любопытство. Вызов.

— А что, если я не хочу уходить? — спросил он, и в его интонации прозвучала та самая, почти забытая игра.

Алина улыбнулась, и на этот раз улыбка коснулась её глаз, сделав их моложе и беззащитнее. — Тогда, наверное, стоит сменить обстановку. Тишина здесь начинает давить. Вы не проводите экскурсии по самым унылым уголкам города для умирающих девушек?

Он поднялся. — Я не знаю, что считается унылым. Для меня весь город — декорация.

— Идеально. Значит, будете непредвзяты. — Она собрала свои книги, движения её были быстрыми и точными, но когда она встала, ей на мгновение пришлось опереться о стол. Лёгкая волна слабости, мгновенно подавленная усилием воли. Аэлиан заметил это, заметил, как напряглись мышцы её спины под тонким свитером, как она сделала глубокий, но почти неслышный вдох. Героизм повседневности. Он протянул руку, чтобы помочь ей с пальто, висевшем на спинке стула. Его пальцы коснулись ткани, а затем — её плеча, когда он помогал надеть его. Через слой шерсти он почувствовал хрупкость её костей, острые лопатки. И снова — тот разряд, простое человеческое тепло, от которого его собственная вечная прохлада вдруг показалась ему болезнью.

Они вышли на улицу. Туман немного рассеялся, превратившись в влажную дымку, которая серебрила волосы Алины и оседала на ресницах. Она задрала голову, вдыхая воздух полной грудью.

— Пахнет морем и гниющими водорослями. И жизнью. — Она посмотрела на него. — Куда ведёте?

— Куда угодно, — сказал Аэлиан. И это была правда. Впервые за долгие годы у него не было маршрута. Он просто пошёл рядом с ней, подстраиваясь под её неспешный, иногда немного неуверенный шаг.

Они шли по набережной, мимо закрытых летних кафе, мимо рыбаков, чинящих сети. Алина говорила. Говорила о красках на полотнах Тёрнера, о том, как свет преломляется в морской воде, о вкусе устриц, которых она пробовала однажды в Париже и которые показались ей похожими на поцелуй океана. Её слова лились потоком, насыщенными, яркими, будто она пыталась вложить в них всю ту жизнь, которой ей было отпущено. Аэлиан молчал, слушал, и странное чувство наполняло его. Он не стирал воспоминаний. Он их накапливал. Каждый её жест, каждая интонация, свет в её глазах, когда она говорила о любимой картине — всё это отпечатывалось в нём с болезненной чёткостью. Он ловил себя на том, что наблюдает за движением её губ, за тем, как тень от ресниц падает на щёки, за тем, как она иногда, увлекаясь, хватала его за рукав, чтобы подчеркнуть мысль.

— А вы? — спросила она вдруг, обрывая свой монолог о скульптурах Микеланджело. — Что вас заставляет чувствовать себя живым? Если не секрет, конечно.

Он долго смотрел на серую линию горизонта, где море сливалось с небом. Что заставляло? Когда-то — новые земли, новые знания, любовь, война. Потом — ничего. Только медленное движение к небытию.

— Сейчас, — сказал он, и сам удивился своей откровенности, — меня заставляет чувствовать живым ваш голос.

Алина остановилась. Они дошли до старого пирса, уходящего в туман. Волны лениво лизали сваи. Она повернулась к нему, и её лицо было серьёзным.

— Это красиво. И очень грустно. Потому что это комплимент не мне, а моей скоротечности. Я — напоминание о том, чего у вас нет.

— У меня нет ничего, Алина. Только время. Которое стало тюрьмой.

— Тогда давайте заключим сделку.

Глава 2

Память была о море. Не о том, что плескалось за окном его квартиры — серое, холодное, вечно недовольное. А о море юга, о том, что помнило тепло тысячелетних солнц и пахло солью, смешанной с ароматом цветущих апельсиновых рощ. Аэлиан держал её в руках, как раковину: замкнутую, законченную, готовую к тому, чтобы её выбросили на берег забвения.

Он сидел в кресле у окна, глядя на дождливый рассвет. В пальцах, сложенных чашечкой, мерцал слабый свет — не ярче пламени свечи. Внутри этого света танцевали отрывки: вспышка паруса на бирюзовом горизонте, вкус вина из глиняной чаши, грубый смех мужчины с бородой, заплетённой в ракушки. Друг. Кажется, его звали Кир. Или Кирено. Имя уже расплывалось, как чернила на мокром папирусе.

Магия требовала оплаты. Не крови, не сил — эмоций. Чтобы стереть, нужно было пережить снова, выскоблить до дна, до той пустоты, где не оставалось ничего, кроме лёгкого пепла на душе. Аэлиан погрузился в воспоминание. Он позволил себе снова почувствовать солёный ветер на коже, радость от удачного улова, тёплую тяжесть дружеской руки на плече. А затем — медленно, методично — начал стирать.

Свет в его ладонях померк, сжался в точку и погас. В ушах на мгновение воцарилась абсолютная тишина, та самая тишина между тактами, где когда-то жила магия. Теперь она была просто пустотой. В груди что-то щёлкнуло, как переключатель в темноте. Море, друг, юг — всё это стало набором бесцветных фактов, лишённых веса и запаха. Он знал, что это было, но больше не чувствовал.

Осталась только усталость. Глубокая, костная, как вечная мерзлота.

Он поднялся, и кости ответили тихим скрипом, хотя тело его, застывшее в облике мужчины лет тридцати пяти, не старело. Старилась душа. Она вся была похожа на старую библиотеку, где книги медленно превращаются в пыль.