Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 45)

— Вот именно, дорогой ты мой.

— Прошу тебя, проверь, пожалуйста, понимаешь, сюрприз детям и жене хочу сделать. — Просто диву даешься, как эти мелкие люди, от которых что-то зависит, любят унизить человека. Нормальный человек не может понять, ради чего все это делается.

— Сюрприз хочешь, пожалуйста, плати деньги и бери. Возьмешь домой, обрадуешь семью, включишь — и не работает, — ха-ха-ха! Вот это будет сюрприз! — заржал этот человек, будто получил огромное удовлетворение, удовольствие от своего плоского остроумия.

— Ты знаешь, кто ты?! — даже пальцы рук, а их у меня восемь, невольно сжались в кулак. Как было бы хорошо, если бы люди не портили друг другу настроение, не туманили бы ясный, погожий день.

— Не надо, дорогой, иди, иди своей дорогой. Я сразу заметил, что ты возбужден и явился сюда не покупать, а затеять скандал.

Я взял себя в руки, все во мне кипело, горело, одна рука моя даже вырвалась из кармана, чтоб через прилавок схватить этого наглеца за грудки, но правой рукой я вовремя прихватил свою левую руку. Этот тщедушный, зловредный завмаг испортил все мое хорошее настроение, расстроил меня, заставил разнервничаться. Хорошо, что я сдержался, ибо как бы я, опешивший и онемевший от возмущения, выглядел перед вошедшим в это самое время Михайлой с Верой Васильевной.

— Вот ты где! — набросился сразу на меня Михайла и стал массажировать мою спину увесистым кулаком, это он так выражает свое удовольствие от встречи.

— Здравствуйте, здравствуйте, Вера Васильевна! Рад такой встрече, брат Михайла.

— А что ты здесь делаешь?

— Да вот зашел, хотел семье сюрприз сделать… Но продавец наш такой вежливый и услужливый, что… раздумал. — Продавец мои слова пропустил мимо ушей.

— А что ты хотел купить?

— Телевизор. У всех есть, а у нас нет… дети просили.

— А в чем же дело?

— Я прошу его проверить — работает он или нет, а он говорит: сначала плати, а потом, пожалуйста, проверяй сколько хочешь. А вдруг он не работает?

— Эй, Кальян-Бахмуд, как дела, приятель? Ты что же это?..

— Я пошутил, дорогой наш доктор, а он шутки не понимает, — рассыпался в угодливой улыбке завмаг перед врачом, точь-в-точь, как Акраб перед директором совхоза. Глядите на него, каким он стал, сразу обрел свой обычный кроткий вид.

— Давай-ка проверим…

— Я сейчас, сейчас, доктор, дай бог тебе здоровья, — засуетился продавец, — ты меня вылечил, помереть не дал, я ради тебя даром, пожалуйста, даром…

— Нет, почтенный Кальян, даром это слишком дорого для совести обходится, понимаешь? — смеется всегда добродушный Михайла. — Правда же, Мубарак?

— Еще бы, втройне дорого, хотя для некоторых совесть — понятие утраченное и они даже не жалеют об этом.

Я в душе был рад, что так все обернулось. Завмаг, расплывшись в подобострастной улыбке, ладил антенну к телевизору и показывал свою готовность исполнить любое желание доктора, который, к моему сожалению, спас его от смерти.

— Твоим лекарством, да, доктор, вот живу… Спасибо тебе. Слышал, что вы собираетесь поехать к себе на родину?.. В добрый час, в добрый час…

— Спасибо, уважаемый Кальян. Да, забыл я тебя спросить, Мубарак, как рана малыша?

— Заживает. Что рана от бычьего рога, брат Михайла по сравнению с раной от слова.

— Это он на меня все ворчит и ворчит… — как бы оправдываясь перед Михайлой и Верой Васильевной, говорит продавец, — ничего плохого я ему не сделал. — Включает телевизор: — Пожалуйста, я же знаю, со Знаком качества, — будет работать.

Сначала заиграла музыка, затем засветился экран. Немного нечетким было изображение таблицы, Михайла подправил.

— Работает?! — Свет экрана будто проник в мою душу — я потираю руки, уже предвкушая удовольствие увидеть радость на лицах моих детей.

— Конечно, работает!

— Вот спасибо тебе, Михайла, — говорю я и оборачиваюсь к снисходительно улыбающемуся завмагу, который будто хотел сказать: «Что поделаешь, я этому Михайле не могу ни в чем отказать, он ведь мне жизнь спас». — Сколько? — спрашиваю я, радуясь униженному виду этого человека.

— Сколько не жалко.

Отсчитав, я отдаю три бумажки по пятьдесят, хотя и жаль было расставаться с этими хрустящими банкнотами, беру десятку сдачи.

— И долго там будете? — обращаюсь я с вопросом к друзьям. Каждый год они в это время уезжают на родину, на Украину.

— Как обычно, все оставшееся время, — говорит Вера Васильевна.

— Желаю вам в добром здравии застать своих.

— Спасибо, Мубарак.

— Скорее возвращайтесь, — процедил продавец.

— Может быть, тебе помочь, Мубарак?

— Не надо, что вы, он легкий, — я, прощаясь, пожал им руки, взял телевизор и выбрался из магазина. А от завмага у меня на душе осталось только огорчение.

— Камень, что тащишь домой, тяжелым не бывает, — бросает вслед завмаг.

И пока я дошел до своего дома, уже все знали, что я купил телевизор, дети выбежали навстречу. Радости их не было конца, все прыгали около меня, расхваливая меня как могли: «Наш папа самый лучший из всех! Папа, дорогой, ты, наверное, устал, давай поможем!». Но я боялся доверить им такую ношу. «Мама, мамочка, наш папа телевизор купил!» — кричали все, а младший строил гримасу соседскому мальчику, сыну этой ведьмы Загидат, мол, вот тебе, теперь и у нас есть телевизор и ходить к тебе не буду. Соседский мальчик присоединился к процессии.

Засуетилась жена моя, отыскивая в комнате место, куда бы поставить эту «коробку шайтанов», как нарекли телевизор сельские старушки. Дети все ворвались и уселись на ковер, прижавшись друг к другу. Антенну я подключил к соседской. Над крышей соседа поднялся этот высокий крест. Включил телевизор, раздался щелчок и заговорил, засветился в моем доме этот голубой экран. Началась передача… Оставив детей, я вышел к жене, передал ей оставшиеся деньги и говорю:

— А ведь и тебе там выписали, жена.

— А я получила.

— Когда?

— Я только что оттуда, даже неловко, но эти студенты настояли. Знаешь, сколько я получила? Ты даже не представляешь, — шестьдесят восемь! Как здорово!

— Очень хорошо. Ты купи себе красивое платье.

— Нет, детям надо обувь и школьную форму.

— Хорошо, жена моя, покупай что ты хочешь.

Я испытывал необыкновенное чувство удовлетворения, как будто произошло нечто такое, о чем даже мы предположить не могли.

ТУМАН, ГОВОРЯТ, СМАЗКА ДЛЯ СКАЛ

Хотя к утру и прекратился дождь, но сырой, липкий туман еще заполнял все щели и подворотни. Окутаны им были горы и ущелья, улицы и сакли. И казалось, вот-вот из подворотни этот самый туман схватит тебя и станет душить. Кто-то сказал, что туман — это вроде смазки для скал. Не знаю, зачем скалам нужна такая смазка, но одно несомненно, что при таком тумане падает настроение, сердце сжимается от тоски и ты себя чувствуешь неуютно, скованно, будто тебя вдруг лишили простора и свободы, будто тебя засунули в большой сасанидский котел и закрыли крышкой.

На улице слякоть и грязь. Грязь в основном накапливается больше на подходах к селу, чем на околице. Но сегодня и по окраинным дорогам машины еле ползли с зажженными фарами, тяжело и медленно, вздрагивая и скрипя. На дорогах образовались глубокие ямы, было очень скользко, потому что грунт в этих местах глинистый. В старину гончары отсюда брали глину для своих незатейливых изделий. Моросить начало вчера вечером и в то самое время, когда на стройке появился взволнованный участковый, он искал Акраба и когда поравнялся со мной, то вполголоса сообщил, что ему поручено очень неприятное дело — доставить в райцентр начальника участка. Абдурахман глубоко вздыхал и говорил: «Никогда никого в жизни не арестовывал, а тут вот… сказали самолично…». «Интересно, удалось ли ему исполнить это грозное поручение?» — подумалось мне.

Да, нелегкий, надо сказать, в такие дни труд водителей. Размышляя об этом, я шел по скользкой обочине над обрывом в сторону нашей стройки. Слова «нашей» теперь для меня звучит в его истинном смысле. С трудом я дошел до оврага, где журчат родники. Отсюда строители двумя большими автоцистернами возят воду. Туман здесь был гуще, и моросило, будто дождь просеивали через мелкое сито. Дорогу трудно было различить. Только журчание воды говорило, как лучше мне пойти дальше, по дороге сверху, где опасный крутой поворот над пропастью, или же спуститься в овраг, перейти речку?, И вдруг до меня доходит шум увязшей машины и голос Ражбадина: «Нет, так не пойдет, надо подтолкнуть…». Голоса были слышны, но ни машины, ни людей не было видно. Я подумал, что директор нуждается в помощи и побрел по верхней дороге. И толь ко когда я подошел вплотную, увидел их. Служебный газик начальника стройучастка застрял на самом опасном месте, над пропастью.

— Сюда, сюда, Мубарак, помоги нам сдвинуть этого дьявола! — крикнул почти по колено увязший в грязь Ражбадин. Рядом с ним чертыхался и наш участковый Абдурахман.

Наполовину высунувшись из машины, глядел назад мрачный Акраб. Видимо, вчера им не удалось выехать. Странная, я скажу, была ситуация: арестованный был за рулем машины, которая увозила его в райцентр, а участковый, которому было поручено самолично доставить его, находился в качестве пассажира, директор же, по-видимому, случайно, как и я, натолкнулся на них. Меня немало удивило старание Акраба выбраться из этой трясины: куда ему спешить, ведь не на свадьбу едет, а в камеру предварительного заключения. Водитель заглушил мотор, задрал штаны выше колен и выбрался из машины, бросил несколько камней под задние колеса и вновь сел за руль. Завизжали колеса, работая вхолостую и все больше углубляясь в липкую, как клей, глину. Гляжу на себя с досадой — я весь был обрызган грязью.