Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 47)

— Когда, папа? — спрашивает малыш, выкатив свои большие чистые глаза. — Завтра, да?

— Да, да, сыночек, как только я встану.

Не могу шевельнуться, во всем теле ощущаю я боль, будто молотили меня на току. Теперь мне становится более ясным смысл слов. «Я из тебя отбивную сделаю!». Голова тяжелая, будто свинцовая, гудит вся.

И вот в палату входит всегда бодрый и живой наш врач Михайла и приветствует всех с добрым утром. Человек он, скажу, почтенные, в высшей степени порядочный, воспитанный, дарит людям тепло и ласку. Он кивнул головой в мою сторону, глаза его голубые светились в улыбке.

— Дядя Михайла, дядя Михайла, папе нашему уже лучше, — окружили его дети.

— А я что вам говорил?

— Говорил, что папа выздоровеет.

— Дядя Михайла, вы всегда правду говорите?

— Детям — всегда. Ну-ка, герои, идите погуляйте, вон солнце на поляне гуляет, ловите его. С папой поговорили?

— Поговорили.

— И все, хватит. Патимат, пожалуйста, погуляй с детьми.

Михайла был в опрятном белом халате, застегнутом на все пуговицы, с большими карманами. «Наверное, ему такие халаты шьет Вера Васильевна», — подумалось мне. Из кармана халата высовывались желтые резиновые трубочки стетоскопа…

Доктор Михайла подсаживается ко мне. Улыбается, щупает пульс, и я чувствую его прохладную мягкую руку.

— Все идет правильно, — говорит он. — Температура еще будет. Друг, что же это с тобой? Будто сорвался ты вместе с камнепадом прямо в пропасть… Если трудно говорить, молчи…

— Ты прости меня, Михайла.

— А в чем дело?

— Как же…

— Пустяки… Главное, вовремя мне сообщили о случившемся. Страшное уже позади, жена твоя молодец!..

— Просто неудобно перед Верой Васильевной… — говорю я, — из-за меня…

— Ты не переживай… Днем раньше, днем позже, нам не к спеху. Я рад видеть тебя, Мубарак, живым. А то, черти, перепугали. При смерти, сказали. Я не поверил, но, скажу правду, приехал и увидел тебя — на самом деле перепугался. Сердце у тебя хорошее, благодари его и береги.

— Это у тебя, брат Михайла, сердце хорошее. Спасибо, что не дал осиротеть моим детям.

— Гудит в голове? — спрашивает врач, измерив давление.

— Да, есть такое.

— Если очень болит, скажу, чтобы укол сделали.

— Не очень…

— Тогда не надо. Полежишь недельку, пройдет все. Ну, отдыхай. Вера Васильевна там, в райцентре осталась у кунаков. А сестре я сказал все, что надо сделать, все будет в ажуре. Выздоравливай!

— Спасибо, брат Михайла. Попроси прощения от моего имени у Веры Васильевны. Я искренне чувствую себя в неоплатном долгу перед вами. Спасибо.

— Пустяки, — он пожал мою руку, встал и пошел. У двери обернулся: — Справки, какие надо, я приготовил, они у сестры, и больничный… ты же работаешь на стройке.

— Очень признателен тебе, — прощаюсь я с доктором. Вдохнул всей грудью чистый воздух и поймал себя на мысли, что в палате не пахнет сыромятиной, как у нас дома, пахнет здесь йодом и другими лекарствами.

Я один в палате, живой, а его уже нет в живых, этого Акраба, и не явится он к людям, сидящим за трапезой, и не скажет «Ассаламу алейкум!». Несчастный случай? Да, погода была ужасная, а в такую погоду и по такой грязи на наших дорогах всякое может случиться. Земля сама стряхнула с себя негодяя, а сына его оставила в живых. Он должен остаться в живых, он может вырасти и стать хорошим человеком.

— Как ты себя чувствуешь, друг мой, — прерывает мои мысли ласковый голос жены, — я тебе куриный бульон приготовила, доктор сказал, что тебе это хорошо. Детей послала домой, они с трудом поймали нашу несушку…

— А детей накормила?

— Да.

— А ты поела? Конечно, нет. Сядь со мной и поешь. Я пока ничего не хочу.

— Через «не хочу», сказал доктор, корми мужа.

— Вот ты сначала поешь, потом и я.

— Какой ты капризный, хуже ребенка, — говорит жена, и в это время раздается стук в дверь. — Не дадут теперь нам поесть… — заворчала Патимат и вышла. Но через некоторое время появляется и говорит.

— К тебе пришли, не знаю даже, пускать или не пускать. Доктор сказал: «Пусть никто его не беспокоит».

— А кто там? — спрашиваю я.

— Наш Ражбадин и тот человек…

— Пусть войдут.

Да, почтенные мои, я стал понимать, откуда появляются недостойные люди в нашем достойном обществе и где та почва, в которой они находят для себя благоприятную среду и произрастают. Не кажется ли вам, любезные, что это мы создаем им благоприятные условия? Да-да, именно мы своим благодушием, безотчетной добротой, которая порой так дорого обходится, нашей жалостью и терпимостью, равнодушием, нежеланием кого-то обидеть, задеть авторитет, вызвать на себя чей-то гнев. Мы вору не всегда говорим, что он вор, что он не имеет права сидеть с нами или стоять рядом, а пожимаем ему руку.

Нет, почтенные, так не должно быть! Мы должны уважать самих себя. Если даже ничего не можешь сказать, — отстранись просто, отвернись от них, от этих липких, навязчивых, лезущих в твою душу, как устрицы в раковину, слизистых типов. Пора бы об этом призадуматься, ведь мы уже взрослые люди и нам скоро стукнет сорок и нам доверено большое, важное дело… Иначе потомки нам не простят такую беспечность. Дело говорящего сказать, почтенные, а слушающий да намотает себе на ус.

— Мне Михайла сказал, что все нормально, ну и слава богу, — говорит Усатый Ражбадин, подсаживаясь ко мне. — А ведь я должен был оказаться на твоем месте… Ты меня спас…

— Ражбадин, неужели он это с умыслом?..

— Не думаю, нет… На это у него духу не хватило бы… — объясняет Ражбадин, желая рассеять мои сомнения об Акрабе, — мне подумалось, что он нарочно дал задний ход машине.

— Здравствуйте, как вы себя чувствуете? — протянул мне руку толстяк Хафиз, он был сильно встревожен: — Ах, да… вам нельзя. — Располагайте, пожалуйста, мной. Чем могу — помогу, пожалуйста, бывает лекарство дефицитное…

— Спасибо!

— Понимаете, такое ЧП впервые на нашей стройке… — проговорил Хафиз, усердно вытирая пот со лба. — Ты о работе не беспокойся…

— Спасибо. — И мне вдруг Хафиз показался добрым, внимательным человеком, тем более от него я никак не ожидал такой заботы. Отчего бы это? Не проявление ли это тревоги и беспокойства?

Пожелав мне скорейшего выздоровления, они вышли из палаты.

Глава шестая

ОТ ТЕПЛА ЛЮДЕЙ СОГРЕВАЕТСЯ ЧЕЛОВЕК

Они ушли. Слава богу, что ушли, потому что говорить мне было трудно, все тело болело.

— Такой смешной он… — усмехнулась Патимат, — круглый, как колобок. А какой на нем костюм, жалко даже надевать такой в дорогу. И сорочка белая-белая. Большие начальники, наверное, не потеют. Как ты думаешь, друг мой?

— Они больше нашего потеют, — говорю я.

— И пот, наверное, у них особенный?

— Вот именно.

— Иначе как могут сохранить в такой белизне воротники?

— Потому что в день они меняют две-три сорочки.

— Как? Каждый день? — удивилась моя жена. — Да, конечно, не то что ты — три дня в одной сорочке, — добавила она с досадой.

— Ты, жена, не завидуй, не надо.

— Я и не завидую, дорогой мой, я просто удивлена… — у жены было хорошее настроение, и я подробностями не хотел его портить, поэтому не стал распространяться.

«Хорошая ты у меня, родная, даже не знаю, что бы я делал без тебя. Ты заменила мне и мать, и всех родных», — подумал и вспомнил нашу встречу, вернее, как мы с ней впервые оказались наедине. А было это давно, ой, как давно, а подробности все еще свежи в памяти. Знать я ее, конечно, и раньше знал; мы взглядами обменивались, но друг с другом ни разу словом не обмолвились. Это было на сенокосе… Ее родителям и нам в том году луговые сенокосные участки достались рядом, как раз неподалеку от нынешнего чабанского куша — стоянки шатра Аббаса. Я был с матерью. У них же семья большая и все взрослые — отец, мать, два брата, их жены и она, окончившая в том году десятилетку.

Все в тот день были на сенокосе — погода стояла хорошая. Моей матери одной было трудно, и Патимат пришла к нам на помощь, переносить охапки травы ближе к дороге, куда подъезжали арбы, запряженные быками.