Ахмед Рушди – Нож. Размышления после покушения на убийство (страница 11)
А после была реакция обычных людей – читателей, нечитателей, людей, с которыми я не знаком, просто хороших людей, испуганных случившимся. Самин зачитывала мне некоторые такие послания по телефону из Лондона перед тем, как села на самолет в Америку. Я еще не был в достаточно ясном сознании, чтобы четко понимать все, что происходило за пределами моей больничной палаты, но я чувствовал это. Я всегда верил, что любовь – это сила, самая мощная сила, что она способна двигать горы. Она способна изменить мир.
Я понял, что из‑за странностей своей жизни я оказался в самом центре битвы между тем, что президент Макрон назвал “ненавистью и варварством” и целительной, объединяющей и дающей вдохновение силой любви. Женщина, которую я любил и которая любила меня, была рядом со мной. Мы победим в этой битве. Я буду жить.
На тот момент палата стала для меня миром, а мир – игрой со смертью. Я должен был выйти из игры и вернуться в большую, более привычную реальность, и для этого пройти через несколько испытаний, как физических, так и нравственных, как это бывает с героями мировой мифологии. Мое здоровье – моя жизнь – было для меня золотым руном, и я пытался плыть за ним. Кровать в этой истории была “Арго”, палата была морем, и море это было опасным миром.
В какой‑то момент на протяжении этих долгих двадцати четырех часов после операции, когда моя жизнь висела на волоске, мне приснился Ингмар Бергман. Точнее говоря, я видел знаменитую сцену из “Седьмой печати”, в которой Рыцарь, возвращающийся из крестового похода, играет в шахматы со Смертью, стараясь оттянуть, насколько это только возможно, свое неминуемое поражение. Это был я. Я был Рыцарем. И мое положение в шахматной партии сильно ухудшилось по сравнению со временем учебы в колледже.
Отделение травматологии в Хэмоте не было тихим местом. Из-за моего присутствия больницу полностью закрыли по соображениям безопасности, было много охраны. Если Элиза хотела купить в столовой сэндвич, ее должен был сопровождать охранник. Однако здесь, в отделении травматологии, все было мучительно неуправляемым. Из соседней палаты было слышно, как кто‑то громко кричит, прося лекарство, а из другой палаты – стоны того, кому, скорее всего, внимание медиков больше уже не понадобится. Порой звучали рыдания. И Элиза, проходя по коридору мимо палат с умирающими, не могла не думать о том, не постигнет ли и меня та же участь.
Это почти случилось. Позже, когда стало ясно, что я буду жить, облегчение, которое испытали врачи, тоже было очевидно.
– Когда вас доставили сюда на вертолете, – сказал мне один из проводивших операцию хирургов, – мы думали, что не сможем спасти вас.
Они смогли спасти меня, но я был так близок к смерти.
Еще один врач сказал:
– Знаете, в чем вам повезло? Вам повезло, что человек, напавший на вас, не имел представления о том, как убить человека ножом.
Вспышка воспоминаний: его черный силуэт, удары с размаху, не совсем в точку. И ведь все почти получилось. Мой глупый, злой А.
Днем 13 августа было принято решение снять меня с вентиляции легких. Этот хвост броненосца извлекли из меня, и это было так же противно, как звучит. Однако за этим последовала хорошая новость. Я мог хорошо дышать самостоятельно. И я раскрыл рот, а оттуда вышли слова.
– Я могу говорить, – сказал я.
Это было началом контрнаступления. Для Элизы это было началом надежды. Я был жив, я мог дышать, а все остальное вернется со временем. (Мы отказывались думать:
Элиза не оставляла меня одного в моей палате отделения травматологии. Остальные провели несколько ночей в местном отеле перед тем, как устремиться обратно в свои прервавшиеся жизни. Мой сын Зафар приехал из Лондона, а еще через пару дней приехала и Самин. Они тоже снимали комнаты в отеле. Но Элиза оставалась со мной. Это было непросто. Больница находилась в неблагополучном районе, как ей сказали. Ей было небезопасно ходить одной, даже пару кварталов до магазина “Уолгринс”, чтобы купить необходимые мелочи.
В качестве кровати она использовала подоконник, накрытый подушками. Это было, наверное, ужасно неудобно, но к тому моменту Элиза уже включила супергеройский режим. Она не выказывала ни горя, ни страха, ни усталости или стресса, а лишь только любовь и силу. Во время моей величайшей слабости она стала для меня – для нас – несокрушимой скалой. Каждый, кто попадал в поле зрения, должен был держать перед ней ответ – врач объяснял принятые решения, медсестры описывали, как именно они собираются мне помогать, офицеры полиции из Нью-Йорка и Пенсильвании и агенты ФБР, посещавшие меня, все должны были пройти через нее.
Она решила удостовериться, что мои больничные расходы будут покрыты за счет страховки Университета Нью-Йорка. Она дошла до заместителя декана Колледжа искусств и наук, очень отзывчивой женщины, которая заверила, что по страховке будет сделано все, что следует. Элиза уже начала планировать наше возвращение в Нью-Йорк. Сколько будет стоить использование санитарного самолета? Покроет ли моя страховка эти расходы? (Нет. На это рассчитывать не стоило.) Тогда ладно. Есть ли самолет, который мы сможем арендовать? Когда это случилось, мы знали крайне мало людей, владеющих самолетами, – эти люди не принадлежали к миру литературы, но мы знали еще несколько людей, знавших одного или двух человек, владеющих самолетами, и по крайней мере трое из них любезно предложили свои самолеты нам. Но в конце концов реализовать эту возможность оказалось слишком сложно. Где находятся эти самолеты? Смогут ли они оказаться около нас, когда это понадобится? Есть ли на них медицинское оборудование? Можно ли будет разместить там необходимую нам технику для оказания неотложной помощи плюс медицинских работников, которые должны будут нас сопровождать, плюс охрану? К тому же… На самом деле я не хотел быть обязанным даже самому щедрому человеку. Элиза разыскала в Хэмоте человека, который поможет нам арендовать карету скорой помощи и отыщет людей, которые смогут поехать на ней с нами. Элиза начала договариваться с полицейскими. Практически сразу полиция штата Пенсильвания согласилась сопровождать нас до самой границы штата, а полиция штата Нью-Йорк – встретить там и сопроводить до Нью-Йорка. На Манхэттене меня отвезут в реабилитационный центр Раск, с которым договорилась Элиза, он входит в состав системы больниц Университета Нью-Йорка Лангон и считается одним из лучших реабилитационных стационаров в стране. Она удостоверилась, что в больнице Раск есть свободная палата и что она будет готова для нас тогда, когда нам это понадобится.
“Когда нам это понадобится” – до этого момента было еще более двух недель. Но Элиза уже все организовала.
Полночь с 14 на 15 августа всегда имела для меня особое значение. В это время в далеком 1947 году Индия обрела независимость от британского правления. В это же время родился и придуманный мною персонаж, Салем Синай, антигерой и повествователь в “Детях полуночи”. Я привык называть индийский День независимости “Днем рождения Салема”. Однако в этом году День независимости приобрел значение и для меня лично.
Понедельник 15 августа, День Третий. Тот день, когда стало ясно, что я продолжу жить. Скажем так: мне дарована свобода жить дальше. Именно в такой свободе я был на тот момент более всего заинтересован.
Мой мозг снова заработал. Его дважды просканировали, и результаты показали, что мозг не пострадал, так что оправданий, чтобы отказываться работать, у него больше не было. Это было, пожалуй, самой большой удачей из всех: пройди лезвие на миллиметр в сторону, я бы лишился способности мыслить, но теперь, поправившись, я снова мог стать собой.
Меня сняли с по‑настоящему сильных обезболивающих – когда твою жизнь спасло чудо, не хочется закончить ее опиоидным наркоманом, – так что видения прекратились, о чем я сожалел. Я полюбил свои буквенные дворцы и плавающие в воздухе золотые буквы.
“Мы должны зафиксировать это”. Такой была, пожалуй, моя первая осознанная мысль. Я не знал, как к этому отнесется Элиза, но она тут же с воодушевлением согласилась.
– Это касается большего, чем просто я, – сказал я, – это более важная тема.
Я имел в виду, конечно, свободу, что бы сейчас ни понимали под этим несчастным словом. Но еще я хотел поразмышлять о чудесах, о том, как чудесное врывается в жизнь человека, который никогда не верил в существование чудесного, но тем не менее посвятил свою жизнь сотворению воображаемых миров, где оно существует. Чудесное – так же, как А. и его жертва – пересекло границу. Это было не путешествие между штатами, а дорога от Фикции к Факту.
Элиза запросила оборудование для видеосъемки. Его должны были доставить из Нью-Йорка через два дня, так что начиная с Дня Пятого мы сможем фиксировать мое физическое состояние, мое выздоровление, мои мысли по поводу нападения, мою работу, мои идеи и мир вокруг. Элиза – признанный фотограф и видеограф (а также романист и поэт – иногда мне кажется, что ее талантам просто нет конца), так что посторонней помощи нам не потребуется. Это будет попрание смерти и торжество жизни и любви, а также, более приземленно, взгляд со стороны на причиненный вред.