Ахмед Рушди – Нож. Размышления после покушения на убийство (страница 10)
3. Хэмот
Когда я пришел в себя, у меня начались видения. Они были архитектурными. Я видел чудесные дворцы и другие впечатляющие сооружения, выстроенные из букв. В качестве кирпичей при создании этих фантастических конструкций использовались буквы, словно бы мир состоял из слов и был создан из того же главного материала, что язык и поэзия. Не было значительной разницы между вещами, созданными из букв, и историями, созданными из них же. Суть их была едина. В видениях, как по волшебству, появлялись крепостные стены, огромные залы, высокие купола, как роскошные, так и аскетичные, то облицованный зеркалами Могольский Шиш-махал, то каморка с каменными стенами и зарешеченными окнами. Нечто вроде стамбульской Айя-Софии являлось мне в моем замутненном мозгу, и Аль-Гамбры, и Версаля; вроде Фатехпура-Сикри, и Красного форта в Агре, и озерного дворца в Удайпуре, но также и еще более мрачная вариация испанского Эскориала, пугающая, пуританская, похожая скорее на кошмар, чем на сон. Когда я присматривался к ним, то всегда видел буквы – сияющие зеркалами буквы, мрачные каменные буквы, буквы-кирпичи и драгоценные буквы-алмазы, золотые буквы. Через какое‑то время я осознавал, что мои глаза закрыты. Тогда я все еще думал о своих глазах во множественном числе.
Я открыл глаза – только левый глаз, как я смутно понял; правый был закрыт мягкой повязкой – но видения не исчезли, а лишь стали более призрачными, прозрачными, и я стал понемногу осознавать свою реальную ситуацию. Первым, более тяжелым и наименее приятным открытием был аппарат вентиляции легких. Позднее, когда меня сняли с него и я смог говорить, то признался, что ощущение было, словно мне в горло засунули хвост броненосца. А когда его извлекали, ощущение было, словно хвост броненосца
Я не мог разговаривать. Но в моей палате сидели люди. Пятеро, а может быть, шестеро. Тогда еще у меня было плохо со счетом. Буквы плавали в воздухе между мной и ними. Возможно, они, эти люди, не существовали. Возможно, они тоже были галлюцинацией. Я был на сильных обезболивающих. Фентанил, морфин. Они могли быть причиной галлюцинаций. Возможно, они также стали причиной присутствия в палате этих фантомов.
Это не были фантомы. Это были Элиза, Мелисса, Эмир, Крис, Адам и Джефф. По воздуху и по земле, все они прибыли сюда к моменту моего пробуждения. На мне не было очков – они разбились во время нападения или, может, во время последовавшей за ним суматохи, – так что люди выглядели размытыми, что, наверное, было и к лучшему, поскольку я не мог разглядеть мрачного выражения на их лицах. Они смотрели на то, чего не мог видеть я: на меня. Мою шею и щеку справа нож прорезал насквозь, и они видели два края раны, скрепленные вместе металлическими скобами. Вдоль моей шеи, ниже подбородка, шел глубокий горизонтальный порез, который тоже закрыли при помощи скоб. Им было видно, что моя шея гротескно вздулась и была темной от крови. Они видели, что засохшая кровь на моей левой руке выглядит точно как стигмата. На рану были наложены повязки, а рука была жестко зафиксирована лангетом. Потом, когда пришла медсестра, чтобы обработать мой уничтоженный глаз, Элиза и все остальные увидели то, что было похоже на спецэффект из фантастического фильма, – сильно раздувшийся глаз, выпученный наружу из глазницы, болтающийся у меня на лице, как огромное свежесваренное яйцо. Отек был таким сильным, что в эти первые дни врачи даже не знали, сохранилось у меня веко или нет. (Сохранилось.) Элиза и остальные могли видеть трубку от аппарата вентиляции легких у меня во рту, и на тот момент никто не мог им сказать, когда ее можно будет вынуть и можно ли будет это сделать. Им сказали, что мое сердце “травмировано”. Они не знали, выживу ли я и, если выживу, в каком буду состоянии. Все это было написано у них на лицах, но эти лица расплывались. В своем анальгетическом полусознательном состоянии я был просто рад, что они здесь.
(На протяжении многих недель Элиза не разрешала мне посмотреться в зеркало, так что я не имею представления, как ужасно выглядел. Врачи и медсестры приходили осматривать меня и говорили: “Вы выглядите намного лучше”, и я верил в эту их ложь, потому что хотел в нее верить. Глубокой ночью в отделении травматологии больницы Хэмот, Медицинского центра университета Питтсбурга, я слушал ночные стоны умирающих в соседних палатах, и самый большой вопрос – жизнь или смерть? – все еще не имел четкого ответа.)
Элиза была рядом со мной, она не выказывала, как переживает и боится, зная, что ради меня должна быть сильной и любящей. Она сказала:
– Пошевели ногой, если ты меня понимаешь.
Моя нога осталась недвижима, и Элизу охватило отчаянье. Быть может, нож вошел в мой глаз настолько глубоко – он вошел глубоко, до самого зрительного нерва, – что повредил также и мой мозг.
Немного позже, когда я был менее растерян и мог лучше понимать, что от меня хотят, я начал шевелить ногой: один раз означало “да”, два – “нет”, и даже в своем замутненном состоянии смог ощутить волны облегчения, омывшие палату.
Теперь, когда они знали, что я их понимаю, они могли разговаривать со мной. Эмир приблизился, сел около моей головы и сказал, что хочет мне кое‑что прочитать. Это было заявление президента Байдена, которым он отреагировал на нападение. Эмир прочел его медленно и ласково мне в ухо:
Мы с Джилл были шокированы и опечалены новостью об умышленном нападении на Салмана Рушди, произошедшем вчера в Нью-Йорке. Мы вместе со всеми американцами и людьми со всего мира молимся о его выздоровлении и восстановлении. Я благодарен тем, кто отреагировал первыми, смелым людям, которые сделали все, чтобы оказать Рушди помощь и обезвредить нападавшего.
Салман Рушди – с его глубинным пониманием человечности, непревзойденным мастерством рассказчика, с его отказом изменить свою позицию или замолчать – отстаивает насущные, универсальные идеалы. Правда. Сила духа. Стойкость. Способность без страха высказывать свои суждения. Это краеугольные камни любого свободного и открытого общества. И сегодня мы в очередной раз подтверждаем свою приверженность этим глубоко американским ценностям в знак солидарности с Салманом Рушди и всеми, кто борется за свободу слова.
Когда Смерть подходит к тебе очень близко, весь остальной мир оказывается очень далеко, и ты чувствуешь великое одиночество. В такие моменты добрые слова успокаивают и придают сил. Благодаря им ты чувствуешь, что ты не один, что, может статься, ты жил и работал не зря. За следующие двадцать четыре часа я узнал, как много любви струилось ко мне, какая обрушилась лавина ужаса, поддержки и обожания со всего мира. Помимо обращения президента Байдена, сильные слова были сказаны французским президентом Макроном: “На протяжении тридцати трех лет Салман Рушди являлся воплощением свободы и борьбы с обскурантизмом. Сейчас он стал жертвой подлого нападения сил, за которыми стоят ненависть и варварство. Его битва – это наша битва, она универсальна. И теперь, даже больше чем когда‑либо прежде, мы поддерживаем его”. Были и другие похожие заявления мировых лидеров. Даже Борис Джонсон, в то время занимавший пост британского премьер-министра, некогда написавший статью о том, что я не достоин рыцарского титула, полученного мной в июне 2007 года “за заслуги перед литературой”, поскольку я не очень хороший писатель, нашел несколько неискренних банальных фраз. Индия, родная для меня страна и главный источник моего вдохновения, в тот день никаких слов не нашла. И, естественно, звучали голоса, выражавшие радость по поводу случившегося. Если тебя превратили в объект ненависти, найдутся люди, которые тебя ненавидят. Так происходит на протяжении тридцати четырех лет.
Друзья отправляли мне на телефон сообщения, хотя знали, что я не смогу их прочесть. Друзья писали электронные письма и оставляли голосовые сообщения, хотя знали, что это бессмысленно. Они публиковали обращенные ко мне посты в Фейсбуке и в Инстаграме.
Последним, что я выложил в Инстаграм, была сделанная мною фотография полной луны над озером в Чатокуа, я снял ее ночью накануне нападения. “Думаем о вас”, – написали десятки людей в комментариях к ней. “Думаем о вас, зажигаем свечи в пустыне”. “Так много людей, близких и далеких, любят вас и нуждаются в вас. Мы все за вас переживаем”. “Надеюсь, ваше умение противостоять невзгодам снова проявится в полную силу”. “Я опустошен”. “Пусть звезды выстроятся для того, чтобы помочь вам, раз это не удалось луне”. “Поправляйтесь, поправляйтесь, преодолейте это”. “Мы любим вас”. “Мы любим вас”. “Мы любим вас”.
Многие люди рассказывают, что молились за меня. Даже зная, что я чертов безбожник.
– Я думала, что тебя нет, – намного позже призналась мне моя подруга, художница Тарин Саймон, – мы все думали, что тебя нет. Я думала, что потеряла тебя. Это было самое тяжелое чувство, что я когда‑либо испытывала.