Ахмед Рушди – Гримус (страница 33)
Так же, как и вы, мистер Орел, мы прибыли на остров сравнительно недавно; я говорю «сравнительно», поскольку речь идет о нескольких столетиях. По прибытии я обнаружил, что в умах горожан формируются некоторые досадные мифы, и поставил своей целью искоренение этих мифов. Кстати говоря, это стало любопытным исследованием, сопутствующим моей работе над памятью рода, – я изучал развитие мифологии в одном поколении долгожителей. В любом случае, мистер Орел, какой бы путь вы ни избрали в вашей области, смею надеяться, вы не станете ничего делать, чтобы поддерживать этот определенный миф.
Взлетающий Орел внезапно почувствовал, что ходит по тонкому льду.
– Не хотите ли вы сказать, сэр, что Гримуса не существует?
Вопрос заставил Грибба раздраженно поморщиться.
– Да, да, да, да, да, – очередью выпалил он. – Именно это я и хочу сказать. Не существует ни Гримуса, ни его драгоценной машины, ни таинственных измерений, ничего такого. Все это фантазия идиотов вроде Джонса – в ней много и шума, и страстей, но смысла нет.
– Вы удивили меня, мистер Грибб, – отозвался Взлетающий Орел. – Позволю себе не согласиться с вами.
– Вы слишком много времени провели с этим фокусником… с этим шарлатаном. В этом городе ему нет места.
Было видно, что Грибб разозлился. Красный карлик.
– Дорогой, – подала голос миссис Эльфрида, – уверена, тебе будет интересно, если человек с обширным опытом мистера Орла изучит этот вопрос.
Грибб взял себя в руки.
– Да, конечно, – согласился он. – Дорогая, дорогая, дорогая, ты, как всегда, права. Это было бы… крайне забавно.
Взлетающий Орел глубоко задумался: по всей видимости, в К. Лихорадка измерений была неизвестна; кроме того, теперь, когда он уже пережил ее, измерения больше не вторгались в его сознание. А в компании Вергилия он был болен. Ему ужасно захотелось узнать о нем побольше.
Взлетающему Орлу было ясно одно: если ему позволят, он должен попытаться собрать как можно больше сведений о Гримусе, и неважно, кто это – подлинное или вымышленное лицо. Только так он мог разобраться в себе самом.
И все же – куда делся Вергилий Джонс?
– Хочу заверить вас, сэр, – торжественно объявил он Гриббу, – что в своих изысканиях я буду воплощением беспристрастности. Это долг чести за то, что вы приютили меня. В месте, напитанном ученостью, может жить только научный подход.
– Так, так, так, так, так, – умиленно затараторил мистер Грибб.
– Господи, – сказала Эльфрида, – если мы собираемся обедать у Черкасовых, то мне нужно лететь одеваться.
XXXVII
Избитый мужчина в порванном костюме стучит в дверь борделя – семь раз. Сразу после седьмого удара дверь распахивается настежь и глухо ударяется в темную стену. Свеча бросает свет на женщину в длинном кружевном пеньюаре, распущенные темные волосы каскадом ниспадают на плечи, лицо сияет. Мужчина, шатаясь, входит внутрь; дверь закрывается. Пустыни без оазиса не бывает.
Мужчина лежит, его голова покоится на коленях у дамы, которая держит лампу, он спит, а дама поет. Позади неподвижно стоит нагая девушка; у их ног примостилась женщина в длинном кружевном пеньюаре и за всем наблюдает. Вот несколько строчек из песни:
Проснувшись, мужчина просит дать ему прибежище; а поскольку бордель и есть прибежище, в просьбе ему не отказывают. Ему приносят пищу и чистую одежду.
– Твой тезка Чанакья, – прошептала Вергилию Камала Сутра, – мог положить одну руку на жаровню с углями, а другую – на прохладную грудь молодой девушки и не почувствовать ни боли от ожога, ни наслаждения нежной плотью. Ты способен чувствовать и то и другое – благо это или несчастье, решать тебе. И теперь, когда ты познал огонь сполна, позволь женщине излечить тебя.
Она легла рядом с ним; из ее горла начал исходить глухой клекот. Потом она подняла руки к глазам, чтобы закрыть их, и так и оставила ладони с растопыренными пальцами у уголков своих миндалевидных глаз. Вергилий по-прежнему не шевелился, тогда она взяла его руку и положила себе на грудь. Постепенно его рука ожила.
– Утешься, – сказала она.
И он утешился.
– Если не отрываясь всматриваться в черный кружок в центре белого листа бумаги, – сказала Ли Кок Фук, – то кружок либо исчезнет, либо примется расти, пока не станет казаться, что он занимает весь лист. В древнем символе инь и ян в доле инь содержится пятнышко ян, а в доле ян – пятнышко инь, что символизирует присутствие в каждой половине зерна ее противоположности. Если всматриваться в точку, то постепенно она разрастется в облако; тогда в твоем разуме нарушится равновесие и наступит опустошенность, от которой ты сейчас страдаешь. Я помогу тебе отвести глаза от этого облака; любовные ласки, возможно, восстановят гармонию.
Она обвилась вокруг Вергилия наподобие змеи, обхватила его руками и ногами так, что он потерял всякую способность двигаться; ему ничего не оставалось, кроме как ответить взаимностью.
Следующей ночью Флоренс Найтингейл снова пела ему колыбельную, и Мидия снова безмолвно стояла за ними, а мадам Иокаста возлежала у их ног. Песня Флоренс, легкая и успокаивающая, напоминала журчание воды, чистой и свежей воды в быстром ручье. Вергилий спал уже лучше.
– Есть люди, чье проклятие в том, что они отличаются от остальных, – говорила Ли Кок Фук. – Оказавшись среди мыслителей, они отмечают лишь недостаток практичности; а оказавшись среди людей действия, скорбят об отсутствии мысли. Когда они сталкиваются с одной крайностью, их тянет к другой. Такие люди обычно одиноки, большинство недолюбливает их, да и сами они не способны заводить друзей, ведь дружба подразумевает принятие чужого образа мыслей. Но, быть может, одиночество – это не такое уж и проклятье, ибо мудрость редко отыщешь в толпе. Бывают, однако, времена, – заключила она, растекаясь вокруг Вергилия, – когда даже такие люди не совсем одиноки.
Мадам Иокаста подняла заслонку смотрового глазка. Камала Сутра показывала Вергилию Джонсу позу из тантрической йоги. Он сидел обнаженный на ее кровати в позе лотоса; сама же индианка располагалась лицом к Вергилию у него на коленях и обвивала ногами его талию. Их глаза были закрыты, половые органы соединены. Иокаста удовлетворенно кивнула.
Вергилий Джонс мирно лежал в постели Флоренс Найтингейл. На ночном столике блестел бронзовый кувшин с вином. Иокаста, Мидия, Камала и Ли полукругом стояли перед двумя лежащими людьми.
– Добро пожаловать домой, Вергилий, – сказала мадам Иокаста.
– Предлагаю тост, – объявил Вергилий, – за «Дом взрастающего сына» и обитающих в нем ангелов милосердия.
– А мы пьем за исцеление твоих душевных ран, – ответила Иокаста.
Вергилий осушил бокал до дна. Флоренс тут же наполнила его снова.
– Мне что-нибудь сыграть, мадам Иокаста? – спросила она.
– Это было бы чудесно! – сказал Вергилий. – Сыграй нам и спой.
Флоренс взяла свою лютню и начала петь. Глядя на нее, Вергилий вспомнил строки из старой поэмы:
Он смотрел, как чернокожая Флоренс поет, и вскоре забыл все прочие песни и стихи:
Так они лежали в кровати вдвоем – могильщик с античным именем и шлюха с античным профилем.
– После предательства Взлетающего Орла я очень сильно страдал, – сказал Вергилий. – Но теперь мне уже все равно.
– Ты должен остаться здесь, Вергилий, – ответила ему Иокаста. – Будешь жить с нами и присматривать за нами. Хватит тебе бродить вверх и вниз по склонам этой проклятой горы, ты сделал более чем достаточно. Никто не должен взваливать на себя вину целого острова. Пора тебе отдохнуть. Пускай твой Взлетающий Орел отправляется дальше один, если ему нужно; ты сделал для него все, что мог.
– Или все, что хотел, – сказал Вергилий. – Сейчас он думает только о том, как бы здесь поселиться. Поселиться в К.! Кто знает, возможно, все так и должно было закончиться – ничего больше не поделаешь, он нашел свое место. Просто я думал…
Вергилий внезапно смолк.
– Ты думал, что в его силах сделать то, чего не смог ты? – продолжила за него Иокаста. Вергилий ничего не ответил.
– Желание мести – это не самое достойное чувство, – мягко сказала Иокаста. – И ты и я, мы оба хорошо знаем, что Гримус сейчас недоступен. Ни для кого.
Вергилий пожал плечами.
– Может, и так. Но вероятнее, что нет…
– Что такого есть в Лив, – горько спросила Иокаста, – что обрекает мужчин на подобную муку? Ты бы никогда не возненавидел Гримуса, если бы не Лив.