Ахмед Рушди – Гримус (страница 35)
Граф уже не сдерживался, говорил громко, ритмически, напористо.
– Они вешали нас, расстреливали, выпускали нам кишки; последний бокал вина, последняя папироса, последний смех – большего нам не позволяли. Но одного они запретить не могли – нашей дружбы. Она останется с нами навсегда. Стены этой комнаты хранят память о ней. Давайте же выпьем за это.
Большой круглый стол был накрыт на восьмерых. Слева от Взлетающего Орла сидела Ирина Черкасова. Стул справа пустовал. Далее располагался Игнатий Грибб – островок между парой незанятых стульев: возможно, еще один знак его положения в социальном распределении, установленном графом, – Игнатий был единственным, у кого не было соседа, чтобы перекинуться словцом. Дальше следовали сам граф и Эльфрида и, наконец, между ней и Ириной стоял последний свободный стул.
Прислушиваясь к элегии Черкасова, Взлетающий Орел пытался представить себе, кого сейчас граф видит перед собой, какими призраками заполняет свободные стулья и кто сидит вместо самого Взлетающего Орла; но вот Черкасов слегка вздрогнул, и его взгляд изменился; пусть и по-прежнему затуманенный, он больше не был отстраненным. Со смущенной улыбкой граф оглядел присутствующих, и Ирина заметно расслабилась.
– Тост, – провозгласил граф. – За этот вечер и за нашу дружбу, которую не смоют никакие приливы истории.
Все пятеро поднялись и выпили стоя.
Усаживаясь обратно, Взлетающий Орел вспомнил слова Вергилия Джонса, сказанные им о К.: Вальхалла. Вдруг он почувствовал прикосновение руки к своему бедру. Взглянув вниз, он увидел у себя на коленях клочок бумаги. Развернув его под столом, он прочитал послание графини:
НЕ ЗАДАВАЙТЕ СЕЙЧАС ВОПРОСОВ.
ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ИДИТЕ ЗА МНОЮ В САД.
Ирина и Эльфрида только-только предприняли отважную попытку затеять ни к чему не обязывающую беседу, когда их надежды сгубил на корню ужасный грохот, раздавшийся за стеной гостиной. Казалось, на пол посыпалась целая армия жестянок, кастрюль и прочих полых предметов. Затем жуткий шум стих, но его сменил тонкий голос, затянувший молитву не молитву, песню не песню – под ритмичный, оглушающий аккомпанемент гонга. Голос выкрикивал:
– SVO-BO-DA! SVO-BO-DA!
– Мунши, – с некоторым смирением произнесла Ирина.
– Бедная Ирина, какой ужас, – автоматически откликнулась Эльфрида.
У Взлетающего Орла снова возникло ощущение, что он стал свидетелем некоего малопонятного ритуала, проводимого сегодня, как и много раз прежде, и ожидаемого в будущем – во все времена. Возможно, причиной такого ощущения было полное отсутствие удивления, что немедленно подтвердили слова графини:
– Мистер Мунши делит этот дом с нами, мистер Орел. Не довольствуясь постом городского квартирмейстера и сопряженной с этим постом властью насаждать свои чудаческие эгалитарные взгляды, он считает своим долгом портить нам вечера такими вот демонстрациями. Насколько я понимаю, его цель – довести до нашего сведения нашу принадлежность к классу угнетателей. Мы терпим его выходки: они безвредны, хотя и немного ennuyeux[5].
Граф Черкасов уже поднялся.
– Прошу меня простить, – сказал он. – Мне нужно отлучиться. Пожалуйста, продолжайте обед без меня.
– Обязательное второе действие не заставило себя ждать, – заметила Ирина. – Мунши подойдет к двери и произнесет свою инвективу. Иногда мне кажется, что, прежде чем начать, он совершает набег на свой винный погреб. Демагог, придающий себе отвагу с помощью того, что нарушает его принципы, – не усматриваете ли вы в этом поистине поэтическую иронию? – Она попыталась рассмеяться.
– Но что ему нужно? – спросил Взлетающий Орел.
– SVOBODA, – ответила Ирина. – При наших обстоятельствах требование совершенно курьезное.
В дверях прозвучал тонкий, но пронзительный глас Мунши.
– Свобода! – продолжал выкрикивать он. – Сама свобода в оковах!
– Добрый вечер, – произнес голос Александра Черкасова.
– Завтра грядет заря эры освобождения, – ответил ему Мунши. – Сегодня закат эры хозяев. Уже по одной этой причине сегодняшний вечер действительно добрый.
– Не желаете бокал вина? – спросил граф.
– Благодарю вас, – нормальным голосом ответил Мунши и тут же снова сорвался на крик: – Слишком много мучеников пролило слишком много крови! Угнетатели познают ужасную месть! Грядет новая эра, говорю вам! Эра разрушения!
Ирина шепнула Взлетающему Орлу:
– Эта эра грядет вот уже несколько столетий. – И она продолжила, уже обращаясь ко всем, чуть громче, чем следовало: – Вчера я прочитала чудесный рассказ. Хотите, расскажу?
– Конечно же, да! – отозвалась Эльфрида.
Ирина поджала губы и, соединив кончики пальцев двух рук между собой, замерла в позе глубокой сосредоточенности.
– Это очень серьезное произведение, – начала она. – Оно об Ангеле смерти. По сюжету Бог посылает Ангела смерти на землю собирать мертвые души; но Ангел обнаруживает, что с ним творится ужаснейшая вещь: каждая проглоченная им душа становится его частью. И Смерть меняется, преображается с каждым умершим существом. Усталость бедного Ангела растет, к тому же он начинает сомневаться в том, существует ли он вообще сам по себе, если в нем находится так много людей; и тогда он возвращается к Богу и просит освободить его от столь тяжкой обязанности. И как вы думаете, что Ангел узнает? А вот что: Бог, тоже утомленный своими обязанностями, желает умереть. Бог просит Ангела смерти поглотить его, и, разумеется, Ангел не может ему отказать. Ангел поглощает Бога, и Бог умирает; но Ангелу это дается непросто – его сердце разрывается от усилия. Кончилось все очень грустно: он понимает, что Смерть умереть не может, поскольку нет никого, кто смог бы поглотить ее. Не кажется ли вам, что это очень изящный и красивый рассказ?
Воцарилась тишина. Потом Игнатий Грибб сказал:
– Дорогая Ирина, для такой прекрасной наружности у вас слишком мрачный ум.
Но Эльфриду рассказ, кажется, заставил задуматься. Взлетающий Орел, завороженный двумя странными бледными женщинами, даже забыл о звонкой инвективе, доносящейся из соседней комнаты.
– Мне не понравился рассказ, – вдруг подала голос Эльфрида. – Он слишком красивый, слишком ясный. Я вообще не люблю такие цельные истории. Рассказы должны быть как жизнь, иметь размытые края, состоять из незавершенностей, показывать судьбы, соположенные случайным образом, а не благодаря какому-то грандиозному замыслу. Жизнь по преимуществу бессмысленна – потому мне всегда кажется, что рассказы, в которых каждый элемент имеет значение, – это искажение действительности. А от искажения действительности посредством литературы недалеко до преступления, поскольку тем самым писатель может исказить и чье-то понимание жизни. Как ужасно видеть смысл или подтекст во всем, что тебя окружает, во всем, что ты делаешь, во всем, что с тобой случается!
Эльфрида замолчала, слегка смущенная своей речью, которая, по сути дела, напрямую противоречила ясности ее жизни. С лукавой улыбкой Ирина сказала ей:
– Дорогая, ты приняла эту историю слишком всерьез. В конце концов, это всего лишь рассказ. А рассказы, по моему мнению, – это довольно-таки неважные вещи. А коли так, то почему они не могут, нашего невинного удовольствия ради, быть изящно сложенными? Я всегда предпочту оформленность
– Я не стал бы утверждать так уверенно, – ответил Взлетающий Орел. – Все зависит от того, верите ли вы в то, что все малые круги мира неким образом соединены между собой, или нет.
– Нет, нет, нет, нет, нет, – запротестовал Грибб. – Вы совсем не так все поняли. Суть вот в чем: важность чего-либо всегда связана со значением. То есть со смыслом. Эльфрида, считающая рассказы весьма важным предметом, хочет, чтобы в них было меньше смысла, то есть чтобы они были не такими многозначительными. В то же самое время графиня, которая считает, что все это не особо важные вещи, ждет от них отточенности, считая, что авторы должны обработать люмпенское лицо жизни, вложить него смысл и придать ему важность. Таким образом, обе наши дамы противоречат сами себе. Все дело в семантике, если вы уловили мою мысль. Если рассказы имеют важность, они должны быть изящно сложенными. И наоборот.
Игнатий замолчал. Взлетающий Орел потерял нить его рассуждений еще где-то в самом их начале, и, как он подозревал, Ирина с Эльфридой тоже. Повернувшись, он обнаружил, что граф Черкасов и Мунши уже появились в дверях гостиной. Внешность Мунши поразила его – пронзительный голос вовсе не вязался с коренастой фигурой и густой бородой.
– Мистер Мунши зашел засвидетельствовать свое почтение, – объявил Черкасов. – Но он уже уходит.
– Я действительно зашел сказать, что ухожу, – подхватил Мунши, – но совсем не для того, чтобы свидетельствовать свое почтение. И уж точно не
–
– Что он имел в виду? – спросила Ирина. – Неужели он имел в виду, что Игнатий ошибается, отвергая мифы острова Каф?
– Я всегда считал, – подал голос Грибб, – что главный опиум для народа – это суеверия.