Ахмед Рушди – Гримус (страница 32)

– Вы должны простить моего мужа, – сказала она. – Он так рад вашему появлению здесь, что, боюсь, от восторга слегка перевозбудился. Вам с ним о многом нужно переговорить. Если я вдруг понадоблюсь – я буду тихонько возиться по дому.

Эльфрида нагнулась над мужем, поцеловала его в купол лысой головы (вернее, головы, навсегда застывшей в процессе линьки) и вышла из комнаты.

«Вот где начинается новая жизнь», – думал Взлетающий Орел, принимая ванну. Остаток ночи он провел под роскошным бельем на пуховой перине. Он обязан воспользоваться подвернувшейся удачей. Одно было несомненно: чета Гриббов жила гораздо лучше первых его благодетелей – Вергилия Джонса и Долорес О'Тул.

Первая вода ушла в слив совершенно черной. Он был ужасно грязен. Его волосы напоминали буйные нехоженые заросли. Взлетающий Орел решил вымыться повторно; на этот раз вода была холодной, но это не имело значения. Цвет воды опять сменился с прозрачного на черный. Только после третьего омовения он наконец признал себя чистым. Когда он появился из ванной, Игнатий Грибб уже поджидал его, разложив на кровати несколько комплектов одежды. Взлетающий Орел выбрал скромный темный костюм и галстук – сидели они на нем вполне сносно. От шляпы он отказался.

– Надеюсь, я потратил не слишком много воды? – вежливо осведомился он.

– Ерунда, ерунда, – отозвался Грибб. – У нас на крыше вместительная цистерна. Теперь пойдемте со мной, покажите себя Эльфриде во всем блеске. Она будет сражена.

Из спальни они прошли в идеально убранную комнату. Эльфрида лежала в шезлонге с вышивкой на коленях. При виде вошедших она села и захлопала в ладоши.

– Боже мой, – воскликнула она, – вот теперь мы видим ваш естественный цвет, мистер Орел.

– Благодаря вам, мадам, – поклонился он в ответ.

Она позволила чуточке румянца разлиться по своим щечкам.

– А теперь ступайте оба, – заявила она. – Я ужасно занята.

Рядом с Эльфридой стоял старый, почти антикварный заводной граммофон; протянув руку, она опустила иглу на пластинку. Зазвучала музыка. Музыка, которой Взлетающий Орел не слышал вот уже несколько веков. Флейты и скрипки: интерлюдия почти забытого покоя. Взлетающий Орел проглотил подкативший к горлу комок.

– Тогда в мой кабинет, мистер Орел, – сказал Игнатий Грибб. – Я предложу вам капельку выпить – что скажете?

С трудом оторвав взгляд от чудесной картины, Взлетающий Орел проследовал за маленьким, шустрым и сморщенным человечком в глубь дома.

– Уверен, мистер Орел, что вы немало повидали на своем веку, – объявил Игнатий Грибб. – Это чувствуется в каждом вашем движении.

– Ваш дом постоянно напоминает мне о старых временах, – ответил Взлетающий Орел. – О самых приятных моментах. Этот херес, например. Я не пил хереса, наверное, лет сто.

– Ко всем прочим своим достоинствам Эльфрида еще и весьма благоразумна, – заметил на это Грибб. – Когда мы решили предпринять путешествие на остров Каф, она настояла на том, чтобы взять с собой все без исключения мелочи цивилизованного обихода. Таким образом, замечу вам, у нас оказался здесь небольшой погребок, которым мы пользуемся в таких редких случаях, как этот. В основном мы пьем местное вино. Оно, конечно, довольно легкое, но и хорошо, что не жирное.

Взлетающий Орел едва сдержал смешок – мистер Грибб был очень доволен своим критическим замечанием.

– Так вот что я хотел вам сказать, – продолжил тем временем Грибб, – я научился определять масштаб и характер жизненного опыта человека по его глазам. У человека, битого жизнью, узкие глаза; его противоположность, герой-победитель, смотрит горделиво, широко открытыми глазами. Я рад, мистер Орел, что ваши глаза так широко открыты. Это значит, что мы с вами можем подружиться.

Взлетающий Орел смущенно пробормотал слова благодарности. Для себя же он решил, что этот человек глуп и к тому же склонен к догматизму; но в ответ на столь щедрое гостеприимство следовало проявлять терпимость.

Мистер Грибб был готов пуститься в пространные рассуждения на любую тему и потому с восторгом принял вопрос Взлетающего Орла:

– К какой философской школе вы принадлежите?

– Когда-то давно, – начал Грибб, – я увлекся таким понятием, как память рода, то есть сгустками высококонцентрированного знания, которые передаются из поколения в поколение, постоянно чем-то обогащаясь и что-то теряя. Мне пришло в голову, что источник-материал этих форм знания должен быть самой сутью философии. Другими словами, сэр, я достиг высшей гармонии: сочетания наиболее глубоких, проверенных временем мыслей человечества и ритмических рисунков, придающих этим мыслям связность и, что самое главное, популярность. Я возвращаю людям их интеллект.

– Я не совсем… – начал было Взлетающий Орел.

– Неужели вы не понимаете, мой дорогой друг? Ритм, структура, стиль: все это можно найти в сказках, в старинных преданиях, но самое главное… (он театральным жестом взмахнул рукой и взял со своего письменного стола рукопись) – в клише!

«Боже мой!» – пронеслось в голове у Взлетающего Орла.

– Вот это, – провозгласил Грибб, тыча пальцем в страницы, – главнейший мой труд. Философия универсальных цитат. Цитаты на любой случай, которые делают жизнь одновременно осмысленной и выносимой. Рамка фраз, в границах которых можно жить, фраз, насыщенных поистине всеобщим смыслом. Вот послушайте – моя первая и, быть может, самая совершенная и универсальная цитата из всех:

Пески времени текут к новому Истоку.

– Потрясающе, – сказал Взлетающий Орел.

– Правда, правда? Да, да, да: вы только вдумайтесь. Пожилая тетушка на свадьбе подыскивает слова, пронизанные идеей перспективы. Она может использовать эту фразу, и празднество тотчас приобретет новый, углубленный смысл. Та же тетушка готовит на кухне ужасное блюдо; она произносит ту же фразу – с оттенком стоицизма, – и тем самым два разъединенных события немедленно увязываются в одно. Таким вот образом универсальная цитата позволяет нам лучше ощутить неразрывность жизни. Мы видим, чем именно свадьба похожа на необходимость готовить еду заново. Цитата подсвечивает оба этих события.

– Удивительно, – сказал Взлетающий Орел.

– Дорогой вы мой, дорогой вы мой, дорогой вы мой, – заторопился Игнатий Грибб. – Я уверен, что мы станем лучшими друзьями. Вы понравитесь Черкасову, не сомневайтесь. Я так вас ему рекомендую, что он вас тут же одобрит.

– Насколько я понял, – решился высказаться Взлетающий Орел, – неприятности могут возникнуть из-за предмета моего основного интереса.

– Ох, – ответил Грибб, – какая ерунда. Черкасов еще никого не отверг.

– Но в «Эльбаресто» мои слова вызвали суматоху.

Грибб насмешливо хмыкнул.

– Так, так, так, – затараторил затем он. – Что же такое опасное вас привлекает?

– Гримус, – просто ответил Взлетающий Орел.

Игнатий Грибб молча опустился на стул. Высокие напольные часы своим тиканьем подчеркивали паузу. Подозрительно-навязчиво жужжала муха.

– Эльфрида что-то такое мне говорила, – снова подал голос Грибб. – Но тем не менее. Не изводите себя напрасными переживаниями.

Свои уверения он подкрепил несколькими кивками. Но легче от этого на душе у Взлетающего Орла не стало.

Эльфрида возлежала в своем шезлонге; рядом с ней был Игнатий; вышивка небрежно лежала на полу – единственный штришок неаккуратности в идеально прибранной комнате. Из рупора фонографа лилась старая-старая песня.

День перевалил за полдень, и туманная дымка сменила цвет с утреннего золота на дневную желтизну. Желтый – цвет жизни, вспомнил Взлетающий Орел, сидя на плетеном стуле с слишком прямой спинкой напротив своих хозяев. Гостиная была погружена в легкую прозрачную дымку. Время замедлило ход, подумал Взлетающий Орел. Он был почти счастлив. В К. снова обретали смысл история, хорошие времена да чуть ли не национальности: О'Тул, Черкасов… Нравились они ему или нет, но имена этих людей воскрешали прошлый мир к жизни. Здесь, в недрах гостиной Гриббов, Взлетающий Орел чувствовал – и наконец обрел – покой.

Здесь ревностно охранялись останки прошлого. Для человека, стремящегося найти себе дом, это имело огромное значение.

Он смотрел на Эльфриду: опустив глаза, она слушала голос мужа. Смотреть на эту женщину было само по себе удовольствие. Длинные пальцы Эльфриды медленно и искусно переплетали между собой кусок нити. Это зрелище способно было погрузить в гипнотический транс.

Вот что говорил Игнатий:

– По моему мнению, одно из главных достоинств К. – это отсутствие здесь ученых. Я всегда находил досадным стремление простых технологов называть себя так – учеными, людьми знания. В их отсутствие наука вернулась к ее исконным хранителям: учителям, мыслителям и абстрактным теоретикам вроде меня.

Однако отсутствие технократов, мой дорогой Взлетающий Орел, не означает возврата к суевериям; напротив, оно возлагает на нас еще большую ответственность за рационализацию мира. Мир таков, каким мы его видим, ни более ни менее. Эмпирические данные – единственный базис философии. Я не реакционер; в юности я бы посмеялся над идеей бессмертия, но теперь, когда я знаю, что оно может быть даровано, я принимаю ее. Я могу поблагодарить технократов лишь за одно: они отдают должное тому, что этого заслуживает. Иметь перед собой вечность на изучение одного предмета – это воистину благодать; жизнь в этом городе, надежную и размеренную, я, будь я суеверным, назвал бы чудом. Здесь любой может посвятить себя своему основному интересу и ни в чем не нуждаться; любому здесь предоставлены кров, стол и общество людей. Благодаря этому, а также вечной игре тезиса и антитезиса счастье достижимо для любого. Например, я счастливый человек, мистер Орел; и знаете почему? Расскажу, но позвольте мне сделать это окольным путем.