Агния Купалина – Радуга Жизни (страница 1)
Агния Купалина
Радуга Жизни
Глава
«Человек рожден для счастья, как птица для полёта, только счастье не всегда создано для него». «Парадокс» Короленко, 1894 г.
Глава 1. Послевоенное эхо
Послевоенная тишина, густая и тяжёлая, медленно накрывала белорусскую землю. Но это была не тишина покоя, а тишина настороженности. Казалось, что сама земля ещё помнит каждый взрыв и каждый крик; даже шелест листьев был пронизан эхом минувшей войны. Деревенька, затерянная среди бескрайних лесов и извилистых речушек, приходила в себя. Отголоски прошлого, когда эти земли принадлежали Польше, – старинные песни и обычаи – всё ещё витали в воздухе, смешиваясь с запахом цветущей сирени и дымом из печных труб.
Марта, двадцатилетняя, невысокая, смуглая девушка с карими глазами, стояла на пороге новой, неопределённой жизни. Она помнила довоенные времена как смутный, почти нереальный сон. Тогда, в гимназии соседнего городка, её мир был наполнен мечтами о книгах, об учёбе. Она хотела продолжать учиться. Её мечта – учить деток, значит, прямая дорога в педагогический. Тем более что она любила математику – ясную, логичную науку, которая давалась ей легко и обещала светлое будущее.
Всё рухнуло осенью 1939 года. Очередной территориальный раздел привёл к прекращению её обучения и разрушил все планы. Марта видела, как тяжело привыкают взрослые к новой обстановке. Жизнь стала опаснее. Она слышала, как бабушка Аделаида Николаевна тихо плачет, после того как беда обрушилась на их семью: брат матери, Фома Голуб, простой слесарь, был арестован в 1939 году и расстрелян как «польский пособник».
События развивались стремительно. Новый страх. Война! Уже в первый месяц оккупации население поняло, что нужно привыкать к новым, жестоким условиям. Отец, Мирон Степанюк, ещё до войны работал на мельнице подручным и сторожем. С началом формирования подполья к нему пришёл друг детства, и мельница, став идеальным местом для связи, превратилась в его личный фронт. Мирон стал связным подполья.
Жизнь в оккупации была полна лишений. Семья жила в деревне, дети питались лесными дарами и тем, что отец приносил, торгуя на базаре в Вишнево.
Весной, 23 мая 1943 года, Мирон примчался с мельницы. С порога он сообщил страшную весть: немцы будут жечь деревню, мстя за попавшего в плен партизанам солдата. Он приказал Агафье собрать детей и немедленно отправиться в Журавцы к её родителям. «Как только освобожусь, сразу приду к вам!» – пообещал он.
Агафья с детьми добралась до Журавцов, но не смогла найти покоя. Её сердце болело за оставленную в Кражино корову. Попросив мать присмотреть за детьми, Агафья отправилась домой. Обратно она так и не вернулась, попав под облаву. Многие не прятались, потому что не верили, что к ним постучится беда, спрашивали: «за что?» Немцы начали облаву, хватали людей, стреляли в них… Кого-то сгоняли в сарай и расстреливали, кого-то сжигали прямо в доме. На месте гумна, где хранилось зерно, и случилась трагедия, леденящая кровь. Немцы принесли сухой соломы и поставили двух солдат в дверях. Крестьян группами пригоняли и открывали по ним очередь из пулемёта. Раненых и убитых бросали в одну кучу, а потом подожгли гумно и хаты. Горе было общим: 312 мирных жителей, из них 33 ребёнка, полегли в тот день. Дети и взрослые оплакивали гибель Агафьи.
Когда пришла беда, дети с Мироном остались в доме Голуб. Хотя тесть Михаил Михайлович и не любил своего зятя за то, что он ходил с гордо поднятой головой. Всегда следил за собой, и даже горе не сломило его осанку. За глаза он называл его «Павлином». Марта, как самая старшая, взяла на себя заботу о маленьком Никодиме. Остальные дети тоже не отставали, помогая по мере сил и стараясь облегчить бремя бабушки и дедушки.
Отца своего Марта любила, но не всегда понимала его. Чувствовала, что за его внешней красотой и осанкой скрывается что-то пугающее и непонятное, словно часть его души была заперта на замок. Это мешало ей по-настоящему сблизиться с ним.
Но жизнь продолжалась. Когда их район освободили, всё постепенно начало возвращаться в привычное русло. Но беда вновь не обошла семью Голуб.
Пришла «похоронка» – на старшего сына, Акима. Разведчик, военврач 3-го ранга, партизан-инструктор подпольного РКП(б) в 1944 году при прорыве блокады погиб. Вторая, тяжёлая волна горя накрыла семью.
Глава 2. Кражино, лето 1944 года
Марта разбирала камни на месте сгоревшего дома. Здесь, в Кражино, где она родилась, теперь стояло только пепелище. Руки болели, спина ныла, но останавливаться не хотелось – работа хоть как-то заглушала мысли. Может, удастся найти что-то уцелевшее, что-то из прежней жизни.
– Девушка, подскажите, где здесь можно найти старосту Голуба? – раздался мужской голос.
Она выпрямилась, отёрла лоб тыльной стороной ладони. Перед ней стоял молодой человек с планшетом под мышкой, в потёртой, но чистой гимнастёрке. Высокий, светловолосый, с открытым лицом.
– Михаил Михайлович? Это мой дед, – Марта оглянулась на выжженную деревню. – Но здесь его не найдёте. Он в Журавцах живёт. А вам зачем?
– Владимир Ковальчук, землеустроитель, – он протянул руку. – Из райцентра послали. Участки размечать нужно, границы восстанавливать. Дед ваш старостой на несколько деревень поставлен – и на Журавцы, и на Кражино, и на соседние.
Марта посмотрела на свои испачканные в глине и саже руки, и не подала своей.
– Степанюк Марта. Границы… – она оглянулась на пепелище, криво улыбнулась. – Тут границы размечать не на чем. Сожгли всё к чёртовой матери.
Владимир смутился, опустил руку: – Простите, я не подумал… Вы здесь одна?
– Приехала посмотреть, может, что-то осталось, – Марта снова наклонилась к обгорелым брёвнам. – Здесь наш дом был. Матери… могилы тут нет. Только пепел.
Нависла пауза. Владимир отложил планшет, снял гимнастёрку.
– Позвольте помочь?
– Вам же к деду в Журавцы надо.
– До вечера дойду. Четыре руки лучше, чем две.
Марта хотела отказаться – не привыкла она к чужой помощи, да и не верилось, что этот городской долго продержится. Но что-то в его простой готовности помочь, без лишних слов сочувствия и причитаний, остановило её. Кивнула.
Работали молча минут двадцать. Владимир не жаловался, хотя Марта видела, что руки у него не рабочие, что тяжело ему. Потом он неожиданно спросил:
– А вы из Кражино родом?
– Родилась здесь. Двадцать лет прожила, – она смахнула пот. – А после… той карательной операции мы с семьей у деда в Журавцах остались. Отец потом пришёл, нашёл нас.
– Отец жив? – в голосе послышалась искренняя радость. – Это хорошо. Редкость сейчас.
– Жив, – коротко ответила Марта. О том, что мать погибла, сказать не смогла. Слишком больно было.
Владимир, видимо, почувствовал это и переменил тему:
– А что вы делали до войны? Учились?
Марта замерла, удивлённо подняла глаза. Давно её никто не спрашивал о том, прежнем времени.
– Училась. В гимназии, в городке. Математику любила, – вырвалось у неё, и она сама удивилась, как легко это прозвучало. Давно она об этом не говорила вслух.
– Математику? – в его голосе послышалось неподдельное уважение. – Это редкость для здешних мест. Девушка и математика… Продолжите учёбу?
Марта скривила губы: «Какая тут учёба? После гибели матери у меня на руках остался маленький братишка. Бабушке уже тяжело вести хозяйство, да ещё и ребёнка. Мне нужно помогать. Ладно. Устала я. Пойдёмте к деду, вам же он нужен. Проведу».
Поговорив с Михаилом Михайловичем, Владимир попросил разрешения прийти ещё раз. В следующее воскресенье Владимир стоял у калитки с небольшим свёртком в руках, который он подарил Марте. Оказалось, это книга по математике. Она была потрёпана, но для Марты стала дорогим подарком. Сразу сказала, что принять не может, но парень убедил, что это списанная в библиотеке книга, поэтому она не представляет особой ценности. Они вышли во двор. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Марта всё ещё прижимала к груди книгу.
– Спасибо, – тихо сказала она. – За книгу. И… за всё остальное.
– Не за что благодарить, – Владимир остановился у калитки. – Я правду сказал. И деду, и вам. Марта, я… я сразу понял, когда увидел вас в Кражино. Вы не такая, как все. Вы сильная. И умная. И красивая. И мне не всё равно, что с вами будет.
Марта подняла на него глаза:
– Вы меня почти не знаете.
– Знаю главное, – он улыбнулся. – Знаю, что вы не сломались, хоть вам и досталось больше других. Знаю, что вы о братьях заботитесь, о стариках. Знаю, что у вас мечта есть – учить детей. Этого достаточно, чтоб понять: вы – тот человек, с которым я хочу быть.
– А если… а если я не смогу полюбить? – прошептала Марта. – Слишком много во мне боли. Слишком много потерь.
Владимир осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся её руки:
– Тогда я подожду. Сколько нужно – столько и подожду. Но не уйду. Вот вам и обещание.
Марта молчала, глядя на его светлое, открытое лицо. И впервые за долгое время поверила, что, может быть, действительно есть место для чего-то хорошего в её израненной жизни.
– Приходите ещё, – тихо сказала она. – В воскресенье. Бабушка пироги печёт.
Владимир улыбнулся так, словно она подарила ему целый мир:
– Приду. Обязательно приду.
Он ушёл по просёлочной дороге, а Марта стояла у калитки, прижимая к сердцу книгу – первый подарок, первое обещание, первую надежду на то, что жизнь не закончилась на пепелище Кражино.