Агния Чеботарь – Книготорговец из ниоткуда.Книга 1. Книга, которую никто не писал (страница 4)

— Про хозяина? — Франческа сделала вид, что занята пересчётом мелочи.

— Говорят, он не старик вовсе. Хотя все думают, что старик, потому что лавка старая. А он просто… другой. Не как мы. Мой брат встретил одного человека, который ту лавку видел, когда ещё мальчишкой был. Так тот человек говорил, что хозяин выглядел на сорок лет. А через двадцать лет встретил его снова — и тот же самый. Ни капли не постарел.

Франческа подняла глаза.

— Бессмертный?

— Кто его знает. Может, и бессмертный. Только глаза у него, говорят, пустые. Как будто он всё уже видел, всё знает, и ничего его не радует.

Точильщик забрал нож и ушёл, а Франческа поймала себя на том, что представляет этого человека. Высокий, худой, в чёрном сюртуке. С пустыми глазами, в которых отражаются чужие судьбы. И с руками, перепачканными чернилами.

Откуда взялись чернила, если он не пишет? Или пишет?

Мысли путались, мешались со слухами, обрастали новыми деталями. К концу дня голова Франчески гудела, как пустой котёл, в который бросают камни. Каждая новая сплетня была камнем, и камней становилось всё больше.

Синьор Пабло, пьяница из таверны, клялся, что его двоюродный дядя когда-то чуть не попал внутрь, но испугался в последний момент и убежал. И правильно сделал, потому что наутро лавка исчезла, а те, кто вошёл, исчезли вместе с ней.

— То есть как исчезли? — уточнила Франческа, забыв о приличиях и перегнувшись через прилавок.

— А вот так. Пропали. И не нашли их потом. Ни тел, ни вещей, ничего. Будто их и не было никогда. Даже родственники забыли, что они были. Только один старик помнил, что у него сын был, да и то потому, что сам из той лавки книжку купил — про память. И теперь помнит всех, кого мир забыл.

— Про память? — переспросила Франческа. — Такие книги тоже есть?

— А ты думала, только про любовь да приключения? — Пабло икнул и почесал затылок. — Там, говорят, всё есть. Любой жанр, любой сюжет. Хочешь — трагедию, хочешь — комедию. Хочешь — чтоб жизнь как сказка была, хочешь — чтоб как страшный сон. Выбирай — не хочу. Только цену назовут.

— Какую цену?

— А никто не знает. Кто знает — те либо счастливые, либо мёртвые. Или вообще пропавшие.

Пабло ушёл, пошатываясь, а Франческа осталась стоять за прилавком, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Книги на любой вкус. Судьба, которую можно выбрать. И цена, которую никто не знает.

Ей вспомнились вечера при свече, когда она читала романы, украдкой взятые у жены аптекаря. Как она завидовала героиням, у которых были приключения, любовь, опасности. Как мечтала хоть раз в жизни оказаться не Франческой, дочерью торговца специями, а кем-то другим. Тем, чья жизнь достойна того, чтобы о ней написали книгу.

А что, если эта книга уже написана? Что, если она лежит на полке в той самой лавке и ждёт, когда Франческа войдёт и возьмёт её?

— Дочка, — раздался голос отца из подсобки. — Ты чего застыла? Помоги-ка мешок с паприкой перетащить.

Франческа моргнула, возвращаясь в реальность. Паприка. Мешки. Обычная жизнь.

— Иду, папа.

Она пошла в подсобку, взялась за край мешка и потащила, чувствуя, как ноют мышцы. Обычная работа. Обычная усталость. Обычный день, который скоро кончится, и наступит обычный вечер, и обычная ночь, и она ляжет спать, чтобы проснуться и снова перебирать чечевицу.

А где-то на пустыре стоит лавка, которая открывается только в полночь. Где-то внутри неё ходит человек с пустыми глазами и руками в чернилах. Где-то на полках лежат книги, которые могут изменить всё.

— Ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил отец, когда они закрывали ставни на закате. — Слухи эти дурацкие слушаешь? Выкинь из головы. Ничего там нет, кроме обычного жульничества. Какой-то проходимец решил на доверчивых людях заработать.

— А как же лавка, которая за одну ночь выросла? — не удержалась Франческа. — Как же свет из окон и музыка?

— Мало ли что люди врут. — Отец покачал головой. — Ты лучше о деле думай. Завтра ярмарка, надо подготовиться.

Франческа кивнула, но мысли её были далеко.

Она думала о купце, который разбогател. О девушке, которая сошла с ума от любви. О старике, который пережил всех своих детей. О пропавших, которых забыли даже родные. О человеке, который не стареет и смотрит на мир пустыми глазами.

И о книге, которая ждёт именно её.

— Папа, — спросила она, когда они уже подходили к дому. — А ты веришь, что можно выбрать свою судьбу?

Отец остановился, посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались усталость и любовь.

— Судьбу не выбирают, дочка. Судьбу проживают. Хорошо ли, плохо ли — это уж как получится. А выбирают только дорогу. И то не всегда.

Он пошёл дальше, а Франческа осталась стоять посреди улицы, глядя на первые звёзды, зажигающиеся в небе.

Где-то там, за крышами домов, на пустыре стояла лавка. Она ждала полуночи. И Франческа вдруг поняла, что ждёт её вместе с лавкой.

Не потому, что она верит в чудеса. А потому, что слишком долго жила без них.

Глава 4. Решение приходит с темнотой

Вечер опустился на город тяжелым, душным одеялом.

Франческа сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. За стеклом догорал закат — ленивый, оранжевый, такой же скучный, как и всё в этом городе. Обычно она любила это время: сумерки, когда можно зажечь свечу, достать спрятанный под матрасом роман и сбежать в чужие жизни. Но сегодня книга лежала нетронутой.

Сегодня она не могла читать о чужих приключениях, потому что думала о своём.

Весь день, весь вечер, каждую минуту, когда руки были заняты работой, а голова оставалась свободной, она прокручивала услышанное на рынке. Слухи, сплетни, обрывки разговоров — всё это перемешалось в кашу, из которой никак не удавалось выловить главное: правду.

Была ли лавка настоящей? Был ли хозяин? Продавал ли он на самом деле судьбы или это просто ловкий трюк, чтобы вытянуть из доверчивых горожан последние гроши?

Франческа не знала. И это незнание жгло сильнее любого любопытства.

— Дочка, ты спать?

В дверях стоял отец, уже в ночной рубашке, с подсвечником в руке. Его лысина блестела в свете свечи, лицо было усталым после долгого дня.

— Ещё не хочется, папа.

— Зря. Завтра ярмарка, вставать рано. Ложись-ка.

Он подошёл, поцеловал её в макушку — пахнущий чесноком и перцем, как всегда — и вышел, прикрыв дверь. Через минуту в соседней комнате скрипнула кровать, и наступила тишина.

Франческа осталась одна.

Она смотрела на дверь, за которой только что скрылся отец, и чувствовала, как внутри закручивается тугой узел. Он не знал. Не догадывался, о чём она думает. Для него всё было просто: лавка — жульничество, слухи — пустая болтовня, жизнь — работа и сон.

А для неё?

Для неё это был первый раз, когда что-то настоящее случилось в этом городе. Первый раз, когда у неё появился шанс не просто мечтать, а сделать хоть что-то.

— Ты же трусиха, — прошептала она себе под нос. — Ты всю жизнь трусиха. Испугаешься и в этот раз.

Словно в ответ, где-то вдалеке часы на городской башне пробили один раз. Половина одиннадцатого. До полуночи оставалось полтора часа.

Франческа закрыла глаза и попыталась представить себе завтрашнее утро. Она проснётся, умоется холодной водой, пойдёт в лавку, откроет ставни, разложит товар. Придут покупатели, будут спрашивать про лавку, пересказывать новые сплетни. А она будет стоять и слушать, и внутри будет жить мысль: «А я могла. Я могла пойти, но не пошла».

Она представила это так ярко, так отчётливо, что стало физически больно. Больно от того, что эта мысль будет жить с ней всегда. Что через год, через десять лет, на смертном одре она будет вспоминать эту ночь и гадать: «А что было бы, если бы я тогда решилась?»

Франческа открыла глаза.

В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Где-то за стеной тикали часы. Где-то на улице лаяла собака. Обычные ночные звуки.

Она встала.

Ноги сами понесли её к двери. Движения были тихими, почти беззвучными — она научилась так ходить в детстве, когда тайком выбиралась в сад читать при луне. Дверь открылась без скрипа (ещё вчера смазала петли, надо же, как пригодилось). Коридор. Лестница. Кухня.

Здесь было холоднее, чем в комнате. Пахло вчерашним ужином и сушёными травами, развешанными под потолком. Франческа на ощупь пробралась к вешалке у двери и сняла плащ отца.

Он был старым, грубым, пропахшим табаком и рынком. Совсем не подходящим для девушки. Но свой плащ она оставила наверху — если бы вернулась за ним, могла разбудить отца скрипом половиц.

— Прости, папа, — прошептала она, накидывая тяжёлую ткань на плечи.

Плащ оказался велик, рукава свисали ниже пальцев, подол волочился по полу. Но в нём было тепло. И почему-то спокойно, будто отцовская защита осталась с ней даже без его ведома.

Дверь. Улица. Ночь.