Агатис Интегра – Сквозь серые зубы (страница 8)
Разошлись. Только Кузьмич остался, смотрел на лес.
– Не нравится мне это, – пробормотал. – Пётр что-то знает. Вижу по глазам. У него взгляд как у моего пса перед тем, как тот сбежал к волкам.
***
11:15
Граница между жизнью и смертью была видна невооружённым глазом.
Зелёная тайга обрывалась резко, будто кто-то провёл линию. Дальше – серая пустошь. Деревья стояли голые, ветви торчали как сломанные кости. Потом и они исчезали, оставались только обугленные пни. А потом – просто пепел.
Артём поправил респиратор. Старая советская модель, найденная на складе ГО. Резинки впивались в кожу, но это лучше, чем дышать отравленным воздухом.
Пётр шёл впереди, уверенно выбирая путь между оврагами. Знает дорогу. Слишком хорошо знает для человека, который утверждал, что не ходил сюда с начала катастрофы.
Под ногами хрустел пепел. Не снег – пепел выглядит похоже, но звук другой. Снег скрипит. Пепел шуршит, будто шепчет что-то. И пахнет. Даже через респиратор – горький, металлический запах смерти.
Первые следы увидели через полчаса. Крысиная тропа пересекала их путь. Свежая – края чёткие, не размытые ветром. В пепле отпечатались тысячи маленьких лапок. И что-то ещё. Тащили что-то. Волоком.
– Не останавливаемся, – сказал Пётр через респиратор. Голос глухой, искажённый. – Чем быстрее пройдём, тем лучше.
Но Артём остановился. Присел, изучая. Среди крысиных следов были человеческие. Босые ноги. Маленькие. Детские или женские.
– Пётр, кто здесь ходил?
– Идём, Артём. Время.
Склад появился через два часа. Приземистое бетонное здание, наполовину ушедшее в холм. Железная дверь висела на одной петле. Внутри – темнота.
Включили фонари. Лучи выхватывали из мрака стеллажи, ящики, медицинское оборудование под слоем пыли. И ещё. Следы. Везде следы.
Свежие.
– Кто-то был здесь, – прошептал Артём. – Вчера. Может, сегодня утром.
Пётр уже копался в ящиках. Слишком целенаправленно. Будто знал, что искать и где.
– Вот! – вытащил металлический контейнер. – Антибиотики. Армейские, срок годности ещё два года.
Артём подошёл, проверил. Действительно. Целая упаковка ампул, нераспечатанная. Чудо в этом аду. Слишком большое чудо.
– Пётр, как ты знал, где искать?
– Опыт.
– Не ври мне. Что происходит?
И тут он заметил. В кармане у Петра что-то шевельнулось. Тот быстро сунул руку, придержал. Но Артём успел увидеть. Пакетик. Маленький, целлофановый. С зерном.
Мокрый от слюны.
Сердце пропустило удар. Потом забилось быстрее.
– Пётр, – голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. – Покажи карманы.
– Что? Ты о чём?
– Покажи. Карманы.
Пётр застыл. В полумраке склада его лицо казалось маской. Потом медленно полез в карман. Вытащил пакетик. Зёрна склеились от влаги. Пахло. Даже через респиратор – кислый запах крысиной слюны.
– Ты кормишь их, – это был не вопрос.
– Артём, послушай…
– Ты, сука, кормишь крыс!
Голос сорвался на крик. Эхо прокатилось по складу, вернулось искажённым. В этом крике было всё – разочарование подростка, который слишком рано узнал о предательстве, ярость отца, защищающего детей, боль человека, потерявшего веру.
– Я спасаю нас! – Пётр отступил к выходу. – Они идут туда, где еда! Я отвожу их от лагеря!
– Ты приманиваешь смерть к нашим детям!
– Я даю нашим детям время! – Пётр сорвал респиратор. Лицо красное, вспотевшее. – Ты думаешь, заборы их остановят? Ты видел эти тропы – они как реки! Либо мы договариваемся, либо сдохнем!
– Договариваемся? С крысами?
– С новым миром, Артём. Ты же… ты молодой, должен понимать… Адаптируйся или умри. Я выбрал адаптацию. Девочка была права…
– Какая девочка?
– Таня. Приходила месяц назад. Молодая, лет четырнадцать-пятнадцать. Странная. Сказала… сказала, что крысы помнят. Помнят, кто их кормил до катастрофы. Домашних крыс, лабораторных… Они передают память потомству. Если их кормить – они запомнят нас как… как не-врагов.
– Ты поверил бредням какой-то сумасшедшей девчонки?
– Она знала вещи, Артём. Знала про твоего брата Максима. Про то, как он умер, спасая детей. Знала, что ты назвал сына в его честь. Откуда ей знать, если она не… не видит что-то, чего мы не видим?
Они стояли друг напротив друга. Между ними – три метра пыльного бетона и пропасть непонимания.
***
14:20
Обратная дорога прошла в молчании. Пётр шёл впереди, ссутулившись. Артём – сзади, держа руку на кобуре. Антибиотики лежали в рюкзаке, но радости не было. Только тяжесть предательства и слова о странной девочке, которая знает слишком много.
На краю леса, недалеко от дома, Артём остановился.
– Покажи карманы. Все.
Пётр обернулся. В глазах – усталость и что-то ещё. Обречённость?
– Ты же нашёл лекарства. Максим будет жить. Разве это не главное?
– Покажи карманы.
Медленно, нехотя, Пётр вывернул карманы. Ещё два пакетика. Кукуруза и что-то похожее на крупу. Всё влажное, пахнущее.
– Как долго?
– Три месяца. С февраля. Когда нашли первую тропу в двухстах метрах от лагеря.
– И они обходят нас из-за этого? Из-за прикорма?
– Да! – Пётр повысил голос. – Да, чёрт возьми! Я кормлю разведчиков, и они уводят основные потоки! Это работает!
– До каких пор? Пока еда не кончится? Пока они не решат, что проще сожрать источник?
На опушке показалась фигура. Ваня. Шёл навстречу отцу, но увидев напряжение между мужчинами, замер. Потом нырнул за дерево.
Не уходи, подумал Артём. Ты должен это видеть. Должен знать, каков новый мир. Тебе тринадцать – почти столько, сколько мне было, когда я впервые убил человека.
– Я спасал вас, – Пётр говорил тихо, почти шёпотом. – Всех. Твоих детей. Лену. Всю нашу жалкую кучку выживших. Думаешь, почему крысы обходят лагерь? Божье провидение? Нет. Это я. Каждую ночь. Выхожу и кормлю их. Разговариваю с ними.
– Разговариваешь?
– Они понимают. Не слова – интонации. Жесты. Запахи. Они умные, Артём. Умнее, чем мы думаем. И они учатся. Быстро учатся. Таня была права – они эволюционируют. Приспосабливаются. Как мы. Адаптация.
Ваня за деревом затаил дыхание. Видел, как отец медленно расстёгивает кобуру. Видел, как Пётр тянется к ружью, прислонённому к дереву.