Агатис Интегра – Сквозь серые зубы (страница 7)
Семья: Артём (21), Лена (27), Ваня (13, приёмный), Максим (4)
***
06:45
Лена проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Не мёртвая тишина опасности – просто отсутствие привычного утреннего кашля Максима.
Она резко села на узкой кровати. Матрас под ней скрипнул – старые пружины, найденные в заброшенной деревне три года назад. Рядом Артём спал неспокойно, веки подрагивали. Снова кошмары. В двадцать один год у него уже были кошмары старика – слишком много смертей для такого возраста.
На соседней кровати – пустота. Максим уже встал.
Накинула свитер поверх майки. Шерсть кололась, но грела. В таёжном домике по утрам холодно даже в мае. Босые ноги коснулись деревянного пола – ледяной, как всегда. Сунула ноги в стоптанные тапочки.
На кухне Ваня уже возился у печки. Тринадцать лет, но движения взрослые, выверенные. Заваривал травяной чай – смесь иван-чая, смородиновых листьев и чего-то ещё, что нашёл в лесу.
Максим сидел на табурете, болтал ногами. В руках – деревянная ложка, которую вырезал ему Артём. На ней выжжены инициалы: М.К. Максим Кольцов. В честь дяди, которого он никогда не знал. В честь старшего брата Артёма, который умер героем, спасая детей в первые дни катастрофы. Артём никогда не говорил об этом вслух, но Лена знала – каждый раз, глядя на сына, он вспоминает брата.
– Вань, а почему птицы больше не поют как раньше? – спросил Максим, глядя в окно.
Ваня не обернулся, продолжая помешивать чай.
– Может, разучились. Долго не пели – забыли как.
– А люди могут забыть, как говорить?
– Могут. Если долго молчать.
Лена подошла к аптечке – фанерный ящик на стене, покрашенный облупившейся зелёной краской. Внутри – жалкие остатки прошлой жизни. Бинты, пожелтевшие от времени. Йод в пузырьке с треснувшей пробкой. И последний флакон антибиотика. Просроченный на год, но другого нет.
Взяла флакон, посмотрела на свет. Мутноватая жидкость, на дне осадок. Встряхнула – хлопья поднялись, закружились, как снег в стеклянном шаре. Может, ещё сработает. Может.
– Мам, дядя Пётр вчера сказал, что нашёл новые следы, – Ваня протянул ей кружку с чаем. – У северной границы. Свежие.
Пар от чая поднимался к потолку. Запах хвои и чего-то горького. Как будто лес болеет, подумала Лена. Даже травы пахнут неправильно.
– Папа знает?
– Он с ним сейчас говорит. На веранде.
Лена выглянула в окно. Артём стоял у стола из грубых досок, над картой склонился. Самодельная, нарисованная углём и цветными карандашами, найденными в школе мёртвой деревни. Красные точки – склады с медикаментами. Чёрные линии – крысиные тропы. Зелёные пятна – безопасные зоны. Зелёных становилось всё меньше.
Даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Она помнила его в семнадцать – испуганного подростка, который только что потерял брата и пытался спасти чужих детей. Теперь он сам отец. Слишком рано. Слишком много ответственности для того, кто сам ещё не вырос.
Пётр стоял рядом, что-то показывал на карте. Сорок пять лет, борода с проседью, взгляд всегда немного в сторону. Хороший человек. Или казался таким. В новом мире трудно понять, кто есть кто.
– Максим, покажи язык, – Лена присела перед младшим.
Мальчик послушно открыл рот. Язык бледный, с белым налётом. Дыхание слабое, с хрипом на выдохе. Но сегодня не кашлял. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.
– Больно где-нибудь?
– Не-а. Только вот тут иногда, – Максим приложил ладошку к груди. – Как будто кто-то внутри стучится. Тук-тук-тук.
Лена почувствовала, как сердце сжалось. Нельзя показывать страх. Дети всё чувствуют.
– Это сердечко стучит. Говорит тебе: живи, Максимка, живи. Как дядя Максим – твой тёзка. Он тоже был сильным.
– Папа рассказывал про дядю Максима?
– Немного. Он герой был. Спасал людей.
– И я буду спасать?
– Конечно, малыш. Когда вырастешь.
Ваня поставил на стол миску с кашей. Пшённая, на воде, с ложкой сахара – последнего из запасов. Максим начал есть, причмокивая. Здоровый аппетит – хороший знак. Или просто детский организм не понимает, что умирает.
***
09:30
На веранде собрался импровизированный совет. Артём, Лена, Пётр, ещё трое мужчин из лагеря. Старовер Кузьмич – шестьдесят лет, но крепкий как дуб. Молчаливый Серёга – бывший военный, о прошлом не рассказывает. И Толик – самый молодой после Артёма, двадцать два, из местных.
Карта лежала на столе, придавленная по углам камнями. Утренний ветер шевелил края, будто пытался стереть нарисованные границы.
– Нашёл свежие следы у северной границы, – Пётр водил пальцем по карте. – Они обходят нас по дуге. Вот здесь, здесь и здесь. Метров триста от крайних домов.
– Разведка? – спросил Артём. Голос звучал уверенно, но Лена заметила, как он теребит край карты – детская привычка, которая проявлялась в моменты стресса.
– Похоже на то. Тропа узкая, сантиметров тридцать. Но плотная. Как будто по ней прошли сотни раз за ночь.
Кузьмич сплюнул через плечо – старая привычка.
– В моё время крысы так себя не вели. Тупые были, жрали что дадут.
– В твоё время и зимы были нормальные, – буркнул Серёга. – А не минус семьдесят. И парни в двадцать один год детей не растили в лесу.
Взгляд Серёги скользнул по Артёму. Не осуждающе – с уважением. Все знали историю: подросток, потерявший семью, взявший на себя чужих детей, создавший новую семью в аду.
Артём смотрел на карту. Красные точки складов манили и пугали одновременно. Ближайший – в пятнадцати километрах. В серой зоне. Где воздух жжёт горло, а земля мертва на метры вглубь.
– Максиму нужны антибиотики, – сказал тихо. – Без них…
Не договорил. Все понимали. Четырёхлетний мальчик, названный в честь героя, может не дожить до пяти.
– Склад номер семь ещё может быть цел, – Пётр ткнул в красную точку. – Военный медпункт. Глубокий подвал, бетонные стены. Если крысы не прогрызли…
– Это два часа туда, час на поиски, два обратно, – прикинул Артём. – В серой зоне респираторы продержатся часа три-четыре. Риск большой.
– А какой выбор? – Лена смотрела в сторону дома, где остались дети. – Максим слабеет. Вчера не смог пройти до ручья. Сегодня не кашляет – лёгкие уже не борются.
Решение повисло в воздухе, невысказанное, но понятное всем.
– Я пойду с тобой, – сказал Пётр. – Знаю те места. До катастрофы там охотился. И… есть ещё кое-что.
Слишком быстро согласился, подумал Артём. Обычно Пётр спорил о каждой вылазке, предлагал альтернативы. А тут сразу – да. И это "кое-что" прозвучало странно.
– Что за кое-что? – спросил прямо.
Пётр замялся, потом махнул рукой.
– Потом расскажу. В пути.
– Я тоже пойду, – Ваня встал в дверях. Как долго слушал?
– Ты остаёшься, – отрезал Артём.
– Пап, я умею стрелять. Ты сам учил. Два ствола лучше одного.
– Ваня, – Артём встал, подошёл. Положил руку на плечо – костлявое, угловатое, подростковое. – Если со мной что-то случится, ты – единственный мужчина здесь. Понимаешь?
Мальчик – уже не мальчик – смотрел в глаза отцу. В этом взгляде было понимание.
– Понял, пап. Понял.
На шее у Вани болтался жетон на цепочке. «23.03.27» – выцветшие цифры, хранящие память. Он сделал его сам – напоминание о прошлой жизни, о том, как легко она может оборваться. Напоминание о дне, когда Артём нашёл его в подвале разрушенного дома.
– Выходим через час, – сказал Артём. – Пётр, проверь респираторы. Я соберу медикаменты для обмена, если встретим кого.