Агатис Интегра – Навмор (страница 76)

Села за стол, достала лист из школьной тетради. Вывела печатными буквами.

«Дорогой Дед Мороз! Верни папу. Я была хорошей девочкой. Даже за двойку по математике не врала. Пожалуйста.»

Сложила треугольником, как учил покойный дедушка. Встала на табуретку, открыла морозилку. Положила письмо между пельменями и замороженной клубникой.

— Желания лучше сбываются, если их охладить, — прошептала дедушкины слова.

Стук в дверь. Тихий, вежливый. Три раза.

Мама замерла у плиты. Катя выглянула из-за шторы. На пороге — никого. Только снег. Черный снег падает в желтом свете фонаря.

— Мам, там...

— Иди спать, солнышко. Показалось.

Но Катя не спала. Слушала, как мама ходит по квартире, проверяет замки. Как шепчет молитвы. Как плачет.

Утром на пороге стояла коробка. Аккуратно обернутая в коричневую бумагу, перевязанная бечевкой. Без адреса, без марок.

Катя открыла первой.

Металлическая урна. Начищенная до блеска. Табличка: «Майор Шевелёв И.М. 1983-2023. Герой России (посмертно)».

Та самая, что потеряли год назад. В хаосе эвакуации, в панике отступления. Мама искала, писала запросы. Бесполезно.

А теперь — вот она. На дне коробки — записка. Детский почерк, но не Катин.

«Желание исполнено. Новый Менеджмент.»

Катя прижала урну к груди. Холодный металл обжигал через ночнушку.

— Мама... папа вернулся.

Мама сначала закричала. Потом упала на колени. Потом засмеялась — страшно, с всхлипами.

Потом они сели рядом на пороге. Молчали.

За окном падал черный снег. Одна снежинка залетела в дом, коснулась Катиной щеки.

И девочка вспомнила.

Как папа подбрасывал ее к потолку. Как пах его китель — табаком и одеколоном «Шипр». Как он обещал вернуться к Новому году.

Вернулся. По-своему.

— Спасибо, — прошептала Катя неизвестно кому. — Хоть не один он там. Теперь не один.

Обняла урну крепче. Мама обняла их обеих.

Новый год наступил тихо. Без курантов, без салютов. Только черный снег за окном и две женщины, прижимающие к себе то, что осталось от самого дорогого человека.

Иногда желания исполняются.

Просто не так, как мы хотим.

А как нужно.

***

Портал выплюнул их прямо во двор усадьбы. Лазарь упал на колени, хватая ртом воздух. Переход из Нави всегда бил по легким — как нырнуть с глубины на поверхность.

— Живой? — Гордей уже стоял, осматриваясь.

— Вроде... — Лазарь поднялся, отряхивая снег. Черный снег. — Гор, мы дома?

Усадьба стояла. Обгоревшая, с выбитыми окнами, но стояла. Крыша провалилась над правым крылом. Стены покрыты копотью. Но дом не рухнул.

— Рарог защитил, — тихо сказал Гордей. — Даже мертвый.

Снег падал медленно. Не как обычный — каждая снежинка словно зависала в воздухе, кружилась, искала свою цель. Лазарь поймал одну на ладонь.

Не холодная. Теплая, как слеза.

И в голове вспыхнула картинка — он, пятилетний, лепит снеговика. Мама выглядывает из окна, смеется. Отец фотографирует их старым «Зенитом».

— Память, — прошептал Лазарь. — Снег несет память.

— Идем в дом, — Гордей потянул его за рукав. — Проверим, что осталось.

Входная дверь висела на одной петле. В прихожей — бардак. Мебель перевернута, на стенах следы когтей. Но странно — не пахло гарью. Только холодом и чем-то еще. Хвоей? Мандаринами?

— Новый год, — понял Лазарь. — Пахнет Новым годом.

Прошли в кухню. Здесь почти не тронуто — только слой пепла на всем. И записка на стене. Углем, размашистым почерком Рарога.

«Не забудь рёбрышки.

Если не сгорят — значит, не зря учил.»

Лазарь хрюкнул. Потом засмеялся — первый раз за... сколько? Неделю? Месяц?

— Даже мертвый думает о нас.

Гордей открыл морозилку.

Внутри, среди растаявшего льда — пакет. Ребрышки в маринаде. Не тронутые огнем, не испорченные временем.

— Как?

— Магия, Док. Семейная магия. — Гордей достал пакет, понюхал. — Свежие. Будто вчера замариновал.

Снаружи скрипнула калитка. Братья напряглись, руки привычно легли на оружие.

— Эй, Морозовы! Живые там?

Петрович. Сосед, семьдесят лет, вечно пьяный, вечно добрый. Вышли на крыльцо.

Старик стоял у калитки, покачиваясь. В руке — початая бутылка. На плече — черный снег.

— Во, живые! А я думал — все, конец вам. Тут такое было... — он осекся, глядя на снежинку на рукаве. — Ох ты ж...

Лицо Петровича изменилось. Пьяная улыбка сползла. В глазах — что-то похожее на ужас. Или на понимание.

— Я... я же... Колька... — он покачнулся сильнее. — Я же предал Кольку. В восемьдесят третьем. Из-за бабы. Он в тюрьму сел, а я...

Слезы потекли по морщинистым щекам. Но странные слезы — с облегчением.

— Я забыл. Как я мог забыть? Сорок лет прошло, а я... — он посмотрел на братьев. — Это вы сделали? Снег этот?

— Не мы, — Лазарь спустился с крыльца. — Всё меняется, Петрович. Теперь ничего не забудется.

— И слава богу, — старик вытер лицо рукавом. — Слава богу. Пойду к Кольке. Если жив еще. Попрошу прощения.

Развернулся, пошел прочь. Шатаясь, но целеустремленно. На ходу выплеснул водку в снег.

— Надо связаться с остальными, — Гордей достал старую Nokia. — Если везде такое...

Телефон ожил, едва он его включил. Сообщения посыпались одно за другим.