Агатис Интегра – Навмор (страница 63)

— Умный мальчик! — захлопал в ладоши Судья-Жертва. — Но это не отменяет правила. Съешьте их, или они сгниют зря!

Детские версии закивали синхронно. На шеях проступили швы — плохо зашитые, кое-где расходящиеся.

— Да, мы сгнием! Второй раз! Это так больно — гнить заживо!

— Спасите нас! Съешьте нас!

— Верните домой!

Они тянули руки — маленькие, пухлые, родные до боли. Гордей дрогнул. На секунду, не больше. Но Лазарь заметил.

— Это не спасение. Это каннибализм.

— И что? — Судья обошел стол, поправляя приборы. — Разве вы не питаетесь прошлым каждый день? Воспоминаниями, сожалениями, несбывшимися мечтами? Я просто предлагаю сделать это... буквально.

Лазарь схватил край стола. Тяжелый, дубовый, на двенадцать персон. И перевернул.

Грохот. Звон разбитой посуды. Детские тела полетели на пол, рассыпаясь частями. Но продолжали улыбаться.

— Я не буду жрать трупы возможностей! — заорал Лазарь. — Ни своих, ни чужих!

— Как грубо, — вздохнул Судья-Жертва. — Как предсказуемо. Что ж, первое блюдо вы не оценили. Посмотрим, как вам понравится второе.

Столовая начала растворяться. Стены потекли как воск, обнажая красную плоть. Запах сменился — теперь пахло кровью и дезинфекцией.

Братья падали дальше. В темноту между мирами.

— Ты когда-нибудь думал, кем бы стал, если бы пошёл в институт? — спросил Лазарь в темноте.

Они неслись сквозь пустоту, но как-то умудрялись говорить. Навь имела свои правила, и логика была не в их числе.

— Думал. Скучным инженером с пивным животом.

— А я бы стал учёным по замораживанию мозгов.

— У тебя талант, кстати. Мой уже щёлкает от холода.

— Это от падения щёлкает, не ссы.

Гордей хмыкнул. Даже здесь, в межпространственной щели между кошмарами, братские подколки помогали держаться.

А потом темнота окрасилась красным.

***

Операционная. Кафель на стенах, пятна ржавчины в швах. Запах крови, йода, страха. Лампа над столом гудела, отбрасывая резкие тени. В отражении металлического абажура на миг мелькнуло обгоревшее лицо. Запах гари усилился. Рарог? Но стоило моргнуть — исчезло.

На операционном столе лежала женщина.

Их мать. Елена Морозова.

Живот вздут, как на последнем месяце беременности. Но под натянутой кожей шевелилось что-то... неправильное. Слишком большое. Слишком угловатое.

— Экстренное кесарево! — Из тени вышел Судья-Палач.

Детский голос из-под черного капюшона. На руках — резиновые перчатки, заляпанные чем-то бурым.

— Вы должны родить себя заново! Правила просты: спасти можно только одного. Мать или одного из вас. Выбирайте, кого вырезать!

Под кожей живота проступили очертания. Лица. Взрослые лица братьев, скрюченных в позе эмбрионов.

— Мальчики... — простонала мать. Глаза открылись — пустые, без зрачков. — Спасите хоть кого-то...

Откуда-то из памяти всплыл голос отца.

— Ты родился с открытыми глазами. Смотрел, не плакал.

Странное воспоминание. Отец редко говорил о дне их рождения. Слишком больно было вспоминать, как чуть не потеряли мать при родах.

— Это бред, — Гордей отступил от стола. — Мы не можем быть там и здесь одновременно!

— В Нави все возможно, — Судья протянул скальпель Лазарю. — Режьте! Время уходит!

Монитор запищал. Сердцебиение матери замедлялось. В животе что-то дернулось, пытаясь пробиться наружу.

Лазарь взял скальпель. Лезвие холодное, острое. Поднес к натянутой коже живота. Внутри зашевелились тени — почти узнаваемые, почти родные.

И полоснул по собственной руке.

Кровь брызнула на «мать», на стол, на кафельный пол. Боль прошила до костей, но Лазарь улыбался.

— Вы всегда выбирали боль вместо решения, — сказала Елена.

Но это был уже не её голос. Что-то древнее, усталое, разочарованное.

И операционная рассыпалась, как и столовая до неё. Красный туман поглотил все, оставив только падение.

Воспоминание пришло внезапно, как вспышка. Им семь и десять. Вечер, мама моет им головы в ванной. Пена пахнет клубникой.

— Не ссорьтесь, мальчики. Вы же братья.

— Мам, а мы всегда будем вместе? — спрашивает маленький Лазарь, пуская пузыри.

Мама молчит. Долго. Потом выливает ковшик воды на голову.

— Мам?

Но она так и не ответила. Ни тогда. Ни потом.

Никогда.

***

Подлодка материализовалась вокруг них с лязгом металла. Теснота. Красный аварийный свет. Запах машинного масла, пота и страха. По переборкам — фотографии. Сотни фотографий.

Все, кого они не спасли.

Девочка в речке — не успели. Старик с сердечным приступом — опоздали на пять минут. Женщина на мосту — даже не заметили, что ей нужна помощь.

Лица смотрели. Обвиняли.

Где-то в углу, за приборной панелью, снова мелькнуло рыжее. И запах — определенно запах жареного мяса. Словно кто-то готовил ребрышки в самом неподходящем месте.

— Глубина триста метров, — механический голос из динамиков. Судья-Свидетель, хотя его самого видно не было. — Корпус не выдержит больше пятисот. У вас есть два торпедных аппарата. В одном — Гордей. В другом — Лазарь. Выстрелив друг другом, вы всплывете. Отказавшись — утонете вместе с душами неспасенных.

Вода начала просачиваться через швы. Но это была не вода. Слезы. Теплые, соленые слезы мертвых.

— Вы обещали спасти... — шепнула девочка-утопленница с фотографии. — Но опоздали...

— Сказали, что поможете... — старик прижимал руку к груди. — Где были?

— Утоните с нами! — взревели все хором. — Это справедливо!

Глубина четыреста метров. Корпус затрещал. Переборка прогнулась внутрь.

И тут среди фотографий появилось новое лицо.

Лазарь. Старый, седой, весь в ледяной броне. Глаза — пустые белые провалы.