Агатис Интегра – Навмор (страница 62)

— Павел Сергеевич? — голос как скрип старого дерева. — Пришел с подарком.

— Слушайте, если это розыгрыш...

— Никакого розыгрыша. — Старик сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Просто подарок для человека, который судит других триста дней в году.

Поставил на стол снежный шар. Внутри — миниатюрный зал суда. За судейским столом — крошечная фигурка. Павел присмотрелся. Фигурка была копией его самого.

— Что это за...

— Посмотрите внимательнее.

Снег в шаре закружился сам собой. Фигурка ожила. Начала двигаться. И Павел увидел.

Это был он. Но моложе. Первое дело. Парень, укравший хлеб для больной сестры. Павел тогда дал максимальный срок — «Закон есть закон».

Снег закружился быстрее. Новая сцена. Женщина, убившая мужа-тирана. «Пять лет. Могла уйти, а не убивать».

Еще быстрее. Подросток с наркотиками. «Колония. Пусть научится».

— Хватит, — Павел потянулся к шару.

Но руки прошли сквозь. Шар был здесь и не здесь одновременно.

— Вы судили по закону, — сказал старик. — Всегда по закону. Но забыли кое-что важное.

— Что?

— Что каждый, кого вы судили, судил себя еще строже. До вас. После вас. Всю жизнь.

Фигурка в шаре села на место подсудимого. И Павел увидел себя — все свои грехи, сомнения, моменты слабости. Взятка, которую почти взял. Любовница, о которой почти никто не знал. Сын, которому вечно не хватало времени.

— Интересно, — старик наклонился ближе. — Какой приговор вынесли бы себе? По закону, конечно.

Павел молчал. В горле ком.

— Вот вам подарок, судья. — Старик встал. — Каждый раз, вынося приговор, вспоминайте — вы судите того, кто уже осудил себя. Может, это поможет находить не только справедливость, но и милосердие.

Моргнул — старика нет. Только снежный шар на столе. И в нем — Павел Сергеевич, плачущий над приговором, который выносит сам себе.

Вечно. По кругу. Без права на апелляцию.

С тех пор судья Павел Сергеевич изменился. Не стал мягче — стал человечнее. Потому что понял простую вещь.

Самый строгий суд — тот, что мы устраиваем себе.

Каждую ночь.

В пустоте собственной совести.

***

Падение было не падением — скорее погружением в чужой кошмар. Или в собственный, вывернутый наизнанку.

Потом — внезапная остановка. Ни звука. Ни стен. Ни смысла.

И впервые за всю Навь — не было холода. Только белизна. Только они. Как будто мир на секунду забыл, что такое смерть.

— Это... не больно, — удивился Лазарь.

И белизна сменилась картинами.

Сначала — библиотека. Книги из пепла на полках из костей. Потом — детская площадка, где качели скрипели голосами повешенных. Школьный класс с партами-надгробиями, исписанными именами тех, кто не дожил до выпускного. Кухня их детства, но прозрачная — как воспоминание, которое вот-вот забудешь.

— Видишь это дерьмо вокруг? — Лазарь пытался дотянуться до брата, но пространство между ними растягивалось.

— Вижу! Держись рядом!

— Стараюсь! Но гравитация какая-то чеканутая!

Действительно, падали они параллельно, но словно в разных измерениях. Гордей тянул руку — та проходила сквозь Лазаря. Лазарь пытался схватить брата — пальцы смыкались на пустоте.

А сверху, из стремительно удаляющейся дыры, доносился голос Чернобога.

— В Суде время идет иначе. Для Лазаря это может стать... проблемой.

И засмеялся. Тихо, почти грустно.

Потом — удар.

***

Викторианская столовая материализовалась вокруг них мгновенно. Тяжелые портьеры, канделябры с оплывшими свечами, стол на двенадцать персон. Все чинно, благородно. Если не считать запаха.

Сладковатая гниль, приправленная розмарином и тимьяном. Как будто кто-то пытался готовить из падали.

За столом сидели дети. Много детей. Все — они сами в разных возрастах. Пятилетний Лазарь с разбитой коленкой. Десятилетний Гордей в отцовской рубашке, которая висела как балахон. Подростки, почти взрослые — все версии, которыми они были.

Или могли быть.

Все улыбались. Все были мертвы.

— Добро пожаловать на поминальный ужин! — В дверях возник официант.

Нет, не официант. Судья-Жертва — в его лице сплелись черты всех жертв всех времен. Глаза плакали кровью, но губы улыбались.

— Правило простое. Съешьте свое прошлое, чтобы получить будущее. Прошу к столу!

Братья переглянулись. В углу, за массивной печью, мелькнула тень — рыжие волосы, сутулая спина. И запах — гарь, металл, немного жареного мяса. Рарог? Но когда Лазарь повернулся, там никого не было. Только легкий дымок вился в воздухе.

— Садитесь же! — маленький Гордей похлопал по стулу рядом. — Мы так долго вас ждали!

На столе — блюда под серебряными крышками. Судья-Жертва церемонно поднял первую.

Детская рука на блюде. Приготовленная с яблоками, как Гордей любил в детстве.

— Это я! — радостно воскликнул пятилетний Лазарь. — Съешь меня, и я стану частью тебя навсегда! Мы опять будем вместе!

Желудок Лазаря сжался. Не от голода.

— Это больное дерьмо.

— Не больное, а необходимое, — Судья поднял следующую крышку.

Нога подростка, фаршированная мечтами о поступлении в институт.

— Мы все — ваши несбывшиеся версии, — объяснял десятилетний Гордей, отрезая кусочек собственного бедра. — Вы убили нас своими выборами. Теперь верните к жизни!

Откуда-то издалека, словно из другой комнаты, донесся голос матери.

— Не играй с едой, Лазарь. Еда — это жизнь.

Память ударила неожиданно. Кухня, утро, мама делает бутерброды в школу. Обычное утро из прошлой жизни, когда главной проблемой была контрольная по математике.

— Нет. — Гордей встал, опрокинув стул. — Это не вы. Вы — не мы в детстве.

— А кто же? — маленький Лазарь наклонил голову. Слишком сильно. Что-то хрустнуло.

— Те, кем мы не стали. Версии из параллельных жизней, где все сложилось иначе.