Агатис Интегра – Навмор (страница 43)
— Но всегда улыбалась. Я видел. Думала, мы не замечаем, но я видел.
Тишина. Только ветер Нави свистел где-то высоко.
— Мама бы не одобрила, — сказал Гордей. — Что мы лепим ангелов на земле, где трупы не гниют.
— Черные ангелы. Как наши души.
— Нет. У тебя душа не черная.
— А какая?
— Голубая. С серебристыми прожилками. Как лед на реке.
— Поэтично. А у тебя?
— Обычная. Красная. Теплая.
— Надежная. Как печка зимой.
— Иди ты.
— Сам иди.
Встали. Отряхнули черный снег. Степаныч дремал, привалившись к камню. Новая фляга обнималась, как возлюбленная. Старая, заклеенная, торчала из кармана.
Гордей потянулся. Хрустнули суставы. Посмотрел вдаль.
А потом заметил, что Лазарь замер. Стоит прямо, с поднятыми руками, не шевелится. Лицо — серьёзное, как на похоронах.
— Док? Ты чего?
Лазарь резко повернулся. И запел. Громко, с чувством, на весь мертвый мир.
— Отпусти и забудь, полярной сияй звездой!
— Лазарь, какого хрена?!
Гордей бросился к брату, но тот отскочил, продолжая орать.
— Встречу я! Первый свой рассвет!
— Ты совсем крышей поехал?!
— Пусть бушует шторм!
Лазарь подскочил к ошарашенному Гордею, наклонился к уху и прошептал.
— Холод всегда мне был по душе.
Секунда тишины. Гордей смотрел на брата вытаращенными глазами. Тот стоял с самым серьезным лицом.
А потом старший не выдержал. Фыркнул. Прыснул. И заржал.
Лазарь подхватил. Хохотали оба — громко, до слез, до икоты. Посреди мира мертвых, на черном снегу, после битвы с вечными стражами — два идиота смеялись над песней из детского мультика.
— Вы там... это... — Степаныч проснулся. — Мозгами не двинулись? Белая горячка?
— Мы... — Лазарь пытался отдышаться. — Мы в Нави... поем Холодное сердце!
— В мире мёртвых! — подхватил Гордей.
И снова взрыв хохота. Степаныч покрутил пальцем у виска, но улыбнулся. Даже мертвые любят, когда живые смеются. Это напоминает о том, что когда-то они тоже умели.
— Знаешь что? — Лазарь вытер слезы. Обычные, соленые. Не все еще превратилось в лед. — Пока мы можем смеяться — мы живые.
— Даже если ты светишься, как новогодняя гирлянда?
— Особенно если. Мертвые не смеются над собой. Смерть — это вообще-то серьезно.
— Только над живыми смеются?
— Вот именно. А мы смеемся надо всеми. Значит, мы... особенные.
— Особенные идиоты.
— Лучшие идиоты.
Пошли дальше. Степаныч плелся сзади, бормоча про молодежь и её странные способы справляться со стрессом.
Где-то там, глубоко под черной землей, ждал дворец Чернобога. Где-то там томился дед. Времени оставалось всё меньше.
Но сейчас, в эту минуту, два брата шли вперед, всё еще посмеиваясь. В кармане у Лазаря лежала теплая варежка — последняя память о девочке, ставшей духом. В мешке у Гордея что-то тихо позвякивало.
Они были готовы к новым испытаниям. К новым потерям. К новым выборам.
Потому что иногда смех — единственное оружие против отчаяния.
И пока они могли смеяться — они оставались людьми.
Морозовыми. Братьями. Людьми.
Даже в аду.
Особенно в аду.
***
ᚺᛟᛚᛟᛞᚾᛟᛖ ᛋᛖᚱᛞᚲᛖ
Глава 7. Последний огонь
«Огонь не исчезает. Он просто находит нового носителя.»
ᛟᚷᛟᚾᛁ ᚾᛖ ᚢᛗᛁᚱᚨᛖᛏ
***
Алексей Воронов, сорок пять лет, пожарный. Двадцать лет в профессии, из них десять — в самом пекле. Видел всякое: горящие дома, взрывы газа, людей прыгающих из окон. Думал, ничто уже не удивит.
Ночная смена, 3:47. Старое здание в центре Москвы — бывший особняк купца, теперь коммуналка. Проводка времён царя Гороха, как всегда. Третий этаж полыхает, дым валит из всех щелей.
— Третий этаж чист! — кричит напарник. — Всех вывели! Сваливаем!
Алексей кивает, уже разворачивается к лестнице. И слышит.
Крик. Не человеческий — птичий. Отчаянный, полный боли. С четвёртого этажа, куда огонь ещё не добрался.
— Лёха, не тупи! — напарник тянет за рукав. — Это просто попугай какой-то!
— Иди. Я проверю.
— Да ты охренел?! Перекрытия вот-вот рухнут!
Но Алексей уже лезет по лестнице. Ступени трещат, дым ест глаза. Кислород в баллоне на исходе — индикатор мигает красным.