Агатис Интегра – Навмор (страница 20)
Прыжок в темноту. Степаныч за ними, прижимая флягу.
Позади — грохот и смех Корочуна. Не злой. Почти одобрительный.
***
Они вывалились на черный снег в сотне метров от руин. Дом медленно восстанавливался — доски сползались обратно, стены выпрямлялись.
— Он бессмертен, — пояснил Степаныч. — Как концепция. Пока есть счастливые воспоминания и их тени — будет и Корочун.
Лазарь сидел на снегу, изучая руки. Под кожей — целая сеть ледяных вен. Как северное сияние, вмороженное в плоть.
— Красиво, елки-палки, — присвистнул Степаныч. — Как татуировка изнутри.
— Красиво? — Лазарь усмехнулся. — Я скоро стану Эльзой.
— Зато в жару не вспотеешь!
— Оптимист хренов.
— А то! Двести лет мертвый, депрессии не поддаюсь!
Гордей подошел, протянул термос.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей, говорю.
Лазарь сделал глоток. И выплюнул.
— Не чувствую вкуса. Совсем.
Братья переглянулись.
— Сколько у меня времени?
— Достаточно. Мы найдем деда, разберемся.
— А если нет?
— Найдем.
На снегу лежало черное перо. Лазарь поднял, покрутил в пальцах.
— Еще одно. Как в гостинице.
— Откуда оно? — спросил Гордей.
— Гамаюн, — мрачно ответил Степаныч. — Вестница богов. Записывает истории.
— И?
— И продает их. За хорошую цену.
— Кому продает? — напрягся Гордей.
— Тому, кто больше заплатит. Сегодня — Одину. Завтра — Зевсу. А послезавтра... может, и самому Чернобогу.
Лазарь крутил перо.
— То есть она не на нашей стороне?
— Она ни на чьей стороне, парень. Гамаюн — это бизнес. Информационный бизнес. И вы сейчас — самый горячий товар на рынке.
— А что если мы ей не понравимся как герои?
— Тогда она продаст вашу историю как трагедию. Боги любят трагедии. Особенно с красивыми смертями в финале.
— Охренеть. Мы что, в реалити-шоу для богов?
— Хуже. Вы в эпосе. А герои эпосов редко доживают до конца.
Лазарь полез в карман за телефоном. Экран мертвый. Кнопки не реагируют.
Хотел убрать обратно, но экран вдруг мигнул. В нем на секунду мелькнуло лицо. Женское. Красивое.
«Привет, мальчики.»
Мара.
Лазарь чуть не выронил телефон. Моргнул — экран снова черный.
Быстро сунул в карман. Гордей не должен знать. Пока не должен.
— Пошли, — старший брат поднялся. — Нужно найти место для отдыха. И костер. Горячий чай.
— Еще бы пожрать, — мечтательно протянул Лазарь.
Они двинулись прочь от восстанавливающегося дома. Степаныч вел их к какому-то укрытию, бормоча про безопасные места.
Через час нашли подходящее место — круг черных камней, защищенный от ветра. Степаныч уверял, что тут можно разжечь костер.
Огонь занялся неохотно. Дрова были влажные, из другого мира. Но горели.
Братья сидели плечом к плечу, глядя в пламя.
— Знаешь, что самое поганое? — нарушил молчание Лазарь.
— М?
— На секунду я хотел поверить. Что все хорошо. Что дед ждет. Что мама...
— Я тоже. Но настоящий дед бы не стал заманивать. Он бы сразу сказал: «Какого хрена вы тут делаете, придурки? Марш домой!»
— Ага, — Лазарь улыбнулся. — И дал бы подзатыльник.
— Точно.
Молчание. Хорошее молчание. Братское.
Степаныч деликатно булькал флягой в стороне.
— Эх, молодежь. Сопли распустили. В мое время...
— Заткнись, дед, — хором сказали братья.
— Не дед я вам! Я вечно молодой! Просто подгнивший малость!
Смех. Первый настоящий смех за долгое время.
А потом Степаныч посерьезнел.
— Знаете, что самое поганое?
— Что?
— Корочун бессмертен. Он не проиграл. Он собрал информацию.