Агатис Интегра – Навмор (страница 17)

— Слышите? — Лазарь остановился.

— Что? — Гордей напрягся, взводя курки.

— Вивальди. «Зима». Дед всегда включал перед сном.

Мелодия лилась откуда-то изнутри дома. Красивая, знакомая до боли. Но искаженная — словно пластинку проигрывали на неправильной скорости.

— В Нави не должно быть музыки живых, — Степаныч попятился. — Это морок. Чистой воды морок.

— А пахнет как дома, — Лазарь принюхался. — Хвоя. Мандарины. Мамин пирог с яблоками.

— Какой на хрен пирог?! — рявкнул Степаныч. — Очнись! Тут только смерть пахнет!

Но братья уже не слушали. Запахи детства обволакивали, тянули вперед. К дому. К теплу. К деду.

Гордей тряхнул головой.

— Медальон греется. Сильно.

— Это защита, — прохрипел Степаныч. — Держитесь за неё. И вообще — слушайте старших! Корочун, он... он не просто монстр. Он почти ровесник Черному Владыке.

— И чем опасен? — Лазарь проверил Глоки. Патроны на месте, но металл покрылся инеем. Опять.

— Искажением. Берет самое лучшее и делает худшим. Счастливое воспоминание становится кошмаром. Любовь — ненавистью. Правда — ложью.

— Звучит как моя бывшая, — хмыкнул Лазарь.

— Не шути с этим! — Степаныч схватил его за плечо. — Корочун питается искажением. Чем счастливее воспоминание, тем больше боли он может из него выжать.

— Как его победить? — деловито спросил Гордей.

— Никак. Только сбежать. Или... — проводник замялся.

— Что?

— Или найти якорь. То, что он не может исказить.

— Например?

— Свежая боль. Она всегда настоящая. Нельзя сделать хуже то, что уже максимально плохо.

Лазарь вдруг дернулся, стянул перчатку.

— Блин.

Ноготь на мизинце треснул. Не просто треснул — раскололся, как ледышка. Под ним вместо розовой кожи просвечивал лед. Прозрачный, с голубыми прожилками.

— Красиво, — прошептал Лазарь. И тут же добавил: — Шучу! Всё норм! Просто... ноготь.

— Док, это не просто ноготь, — Гордей подошел ближе. — Это прогрессирует.

— Я в курсе. Но сейчас не время паниковать. Дед там, — он кивнул на дом. — Один. С психом древним.

— Если это вообще дед, — мрачно добавил Степаныч.

Они дошли до крыльца. Вернее, до того, что было крыльцом. Сейчас оно торчало вверх, как сломанный зуб. Дверь открыта — темный провал в никуда.

— Ловушка, — констатировал Гордей.

— Конечно ловушка, — согласился Лазарь. — Но других вариантов нет.

Он шагнул на стену дома. Нога встала твердо — гравитация послушно перевернулась. Теперь стена была полом, а земля — стеной.

— Прикольно! — Лазарь подпрыгнул. — Как в «Начале»! Я Ди Каприо!

— Док, ты невыносим.

— Да, да. Пошли. Дед ждет.

Они вошли в дом.

***

Внутри пахло детством.

Не метафорически — буквально. Каждый запах бил по памяти, вытаскивая воспоминания. Хвоя с морозом. Ванильное тесто. Мандариновая кожура. Воск свечей.

В прихожей всё было наоборот, но правильно. Они шли по потолку, а внизу — люстра росла из пола как хрустальный куст. На вешалке вверх ногами — красный тулуп деда. Но весь в черном инее, словно его окунули в деготь.

— Не трогайте ничего, — предупредил Степаныч. — Вообще ничего.

На стенах — фотографии. Семейные. Только вот люди на них двигались. Поворачивали головы вслед гостям. Махали руками. Улыбались слишком широко.

— У-у-у. Жутко, — пробормотал Лазарь.

У комода стояли валенки. Детские. Синие — Гордея, красные — Лазаря.

— Откуда... — Гордей замер. — Мы их выбросили двадцать лет назад.

— Корочун ничего не забывает, — Степаныч озирался. — Он коллекционирует. Воспоминания, эмоции, боль. Всё собирает.

Из гостиной донесся голос. Теплый, родной, с хрипотцой от возраста.

— Дорогие мои! Ну наконец-то! Заждался я вас!

Братья рванули вперед. И замерли на пороге.

За накрытым столом сидел Дед Мороз. Их дед. В домашнем свитере с оленями, в очках на кончике носа. Борода аккуратно расчесана, глаза добрые, руки — те самые руки, которые учили их кататься на лыжах — перебирают мандарины.

— Дед? — голос Лазаря дрогнул.

— А кто же еще? — старик поднялся, раскрыл объятия. — Иди сюда, внучек!

Лазарь шагнул вперед.

— Стой! — Степаныч вцепился в его плечо. — Понюхай воздух! Внимательно!

Лазарь принюхался. Хвоя, мандарины, свечи... и под всем этим — едва уловимый запах. Сладковатый. Приторный.

Гниль.

— Садитесь, садитесь! — дед засуетился. — Я стол накрыл. Всё ваше любимое! Оливье, селедка под шубой, утка с яблоками!

Стол действительно ломился от еды. Тарелки, салатники, графины. Пар поднимался от горячего. Всё как на настоящий Новый год.

Слишком настоящий.

— Спасибо. Мы не голодны, — Гордей остался стоять.

— Да бросьте! — дед налил чай из самовара. Того самого, который сломался десять лет назад. — Когда это Морозовы от еды отказывались?

— Чайку? — он протянул стакан Лазарю.

Младший брат взял машинально. И дернулся — стакан был теплый. Но не просто теплый. Живой. Пульсировал в ладони, как чье-то сердце.

— Что-то не так? — дед наклонил голову. Чуть дальше, чем может человек.

— Стакан... липкий.