Агатис Интегра – 40 км во льду (страница 12)

Долгая тишина. Потом – еле слышный голос, словно из могилы.

– Да…

Один звук. Даже не слово – выдох.

– Я тебе тут пару конфет принёс – дети передали.

– Не надо… Я в порядке…

Но голос говорил обратное. Слабый, прерывистый. Между словами – влажные хрипы. Михалыч явно был болен.

– А еда есть? Вода?

– Есть, есть… Все хорошо… Иди…

Антон постоял у двери. Он всё равно не смог бы помочь. Никто не смог бы.

К Кравченко даже не стал спускаться. Знал, что услышит только тишину. Ту особенную тишину.

Вернулся домой. Семья сидела в большой комнате, сбившись в кучу. Их дыхание создавало маленькое облако тумана над головами. Марк играл с солдатиком на подоконнике, водил им по ледяным узорам.

– Смотри, мам, – позвал он. – Тут лица!

Надя подошла, посмотрела. В хаотичных узорах инея, подсвеченных тусклым дневным светом, действительно мерещилось что угодно. Марк водил пальчиком по стеклу, обводя контуры.

– Вот дядя с усами… вот собачка… а это похоже на Бади!

– Это просто узоры, малыш.

– Нет, они настоящие. Видишь – вот дядя, вот тётя, вот собачка. Они говорят.

– И что говорят?

Марк прислушался, наклонив голову к окну. Его дыхание на мгновение создало прозрачное пятно на стекле.

– Говорят… тихо-тихо. Что скоро придут. За нами.

Родители переглянулись. Стресс, холод, изоляция – всё это сказывалось на ребёнке. Или он просто фантазировал, спасаясь от страха.

– Они добрые, – добавил Марк. – Просто холодные. Как лёд. Как солдатик.

Он поднял игрушку – пластик покрылся тонким слоем инея, который блестел в тусклом свете.

До вечера семья просидела в комнате: грелись, думали, молчали. Воздух становился всё более спёртым – без вентиляции, с заткнутыми окнами. Пахло немытыми телами, кошачьим туалетом, остатками еды. Но открыть окно означало впустить смерть.

Алиса сидела в углу с блокнотом. Долго смотрела на чистую страницу, держа карандаш над бумагой. О чём писать? О том, как умирает дом? Как молчат соседи? Как её маленький брат сходит с ума?

Карандаш дрожал в пальцах. Она подула на руки, растёрла. Наконец написала.

«5 января. Михалыч жив. Наверное. В квартире невкусно пахнет.»

Вечером заметили кое-что странное. Когда ветер стихал – а это происходило ближе к ночи – становилось заметно теплее. Не тепло, конечно. Но разница в десять-пятнадцать градусов ощущалась как спасение.

– Если идти куда-то, то только ночью, – сказал Антон. – Днём этот ветер быстро убьёт нас.

– Идти? Куда идти? – Надя обняла детей крепче. В её голосе звучала паника.

– Не знаю. Но здесь мы долго не протянем. Нам нужно какое-то место, где будет тепло. Может дача. Там печка, дрова, еда…

– Это очень далеко, а мы с детьми! По льду!

– Ну думаю километров сорок. Другого выхода нет.

Ночью Марк просыпался несколько раз. Подходил к окну, смотрел на узоры. Шептался с ними, кивал, будто получал ответы. Родители делали вид, что спят, боясь спугнуть его странное спокойствие.

– Они говорят – скоро, – прошептал он солдатику. – Надо собираться.

***

6 января | Температура: -64°C | Ветер: 25 м/с (ощущается как -89°C)

Второй баллон работал третий день. Экономили как могли – грели только самое необходимое. Каждый раз, включая горелку, прислушивались к шипению газа – не слабеет ли? Но к обеду стало ясно – долго он не протянет.

Антон подошёл к окну. То, что он увидел, заставило его похолодеть сильнее, чем мороз за окном.

Вдалеке дома умирали. Лёд пожирал их снизу: бело-синяя корка поднималась от земли, этаж за этажом. Прозрачная, словно стеклянная гниль, она медленно затягивала фасады, окна, превращая дома в хрустальные гробы.

– Надюш… иди сюда.

Она подошла, посмотрела. Долго молчала. Её рука нашла его руку, сжала до боли.

– Лёд движется, – наконец сказал Антон. – Медленно, но движется. К нам.

– Сколько… сколько у нас есть времени?

– Дня три? Может, четыре. Потом мы уже не выберемся.

Алиса сидела рядом с открытым блокнотом. Карандаш замер над бумагой.

Минута прошла. Другая. Наконец она просто вывела дрожащими буквами.

«6 января. Второй баллон скоро закончится. Лёд поедает соседние дома.»

После обеда дом начал трещать. Сначала тихо – как будто кто-то хрустел пальцами. Потом громче. Треск шёл откуда-то из глубины стен, из самого нутра здания.

– Что это? – испугалась Надя.

– Наверное лёд давит на дом, – ответил Антон, хотя сам не был уверен.

К вечеру треск усилился. В углу комнаты появилась трещина – тонкая, как волос. Пока.

Антон снова спустился к соседям. У двери Михалыча остановился, прислушался. Тишина. Даже того хриплого дыхания больше не было.

– Михалыч?

Постучал. Сначала тихо, потом громче. Кулак глухо ударял в промёрзшую дверь.

– Михалыч, ответь!

Ничего. Он знал, что это значит. Но всё равно стоял, надеясь услышать хоть что-то. Хриплый кашель, шарканье, стон. Что угодно.

Тишина. Абсолютная. Мёртвая.

Вернулся домой. Надя встретила его взглядом – вопросительным и страшащимся ответа одновременно. Она всё поняла по его лицу.

– Не отвечает, – прошептал Антон.

Больше ничего говорить не стал. И так всё понятно.

К ночи второй баллон начал сдаваться. Пламя дрожало, становилось всё меньше. На последних огоньках растопили лёд для чая, подогрели остатки еды.

– Завтра подключим последний, – сказал Антон. – А потом всё…

– Нужно собираться, – твёрдо сказала Надя. Её голос не дрожал. – Сколько до дачи идти?

– Если бы мы с тобой вдвоём шли, в тёплую погоду, с небольшими остановками, то часов десять наверное. С детьми думаю часов тринадцать-четырнадцать. А вот ночью, по льду, в адский минус, я не знаю, дня два? Может три? И нам придётся где-то останавливаться, днём отдыхать, пережидать. Какие-то места продумать нужно заранее, куда идти.

– Что-то мне страшно, – тихо сказала Надя. Теперь, произнеся план вслух, она осознала весь ужас предстоящего.