Агата Лель – Останемся врагами (страница 31)

– Эй, ты чего? – офигевает Глеб, когда я завожу руки за спину и снимаю с себя его ладони. Отстраняюсь на шаг.

– Извини, я, кажется, перепила. Прости. Сама не понимаю, что на меня вдруг нашло, – вытираю губы тыльной стороной ладони, и случайно замечаю метрах в десяти от нас, среди каменных фигур в виде яиц Фаберже, Матвея.

Он просто стоит и, опустив руки в карманы брюк, смотрит на нас.

В беседке мерцают точечные фонари, а на аллее свет еще не зажгли, поэтому я не вижу выражения его лица – оно скрыто тенью, но я точно знаю, что это он, и что стоит здесь не просто так.

Он шел за нами следом.

И ради лишь одного этого зрителя я готова сыграть свою лучшую роль.

– Ну и? Это все? Остановишься на одних поцелуях? – переобуваюсь на лету, и Глеб подозрительно хмурится.

– Так ты же только что сказала…

– Да мало ли, что я несу! Ты во всем такой послушный?

Он понимает намек и снова целует меня. Водит ладонью по заднице, задирает подол, пытаясь забраться под платье, а я думаю только об одном – смотри! Смотри на нас. На меня! Плевать я на тебя хотела, понял? Видишь, как мне хорошо? И не с тобой.

Мне не откровенно неприятно, не противно – мне никак. Но я искусно разыгрываю страсть, томно извиваясь и даже постанывая, распаляя бедного Глеба еще больше.

Если бы не Матвей, я бы давно ушла. Свела все на шутку, мы бы поржали и больше бы этого точно никогда не повторилось. Но он здесь, смотрит на нас, и я упиваюсь тем, что могу ему хоть как-то отомстить.

Неожиданно какая-то невиданная сила отрывает от меня Глеба. Раз! – и крепкого парня словно ураганом сносит.

В следующую секунду я вижу, как испуганный Самойлов в своем баснословно дорогом костюме лежит на земле, и на белый лацкан падают капли алой крови из разбитого носа.

– Пошли! – Матвей не берет, нет – жестко хватает меня за руку и тащит из беседки вниз по каменным ступеням, к реке.

– Ты совсем охренел? Пусти меня! – кричу, извиваюсь, пытаясь вырваться. Но он тащит меня как бронепоезд, и противиться этой силе бессмысленно.

Внизу, у реки, есть ниша, скрытая от лишних глаз живой изгородью. Обычно здесь устраивают фотозоны, но Самойлов-старший, видимо, отказался от этого популярного веяния.

Варшавский затаскивает меня внутрь и с силой толкает спиной к металлическому каркасу, скрытому за полотном душистой зелени.

– Какого хера это было? – шипит мне в лицо, придавив выставленным поперек моего горла предплечьем. Он не душит – устрашает. Но меня, переполненную яростью и адреналином, это только разжигает.

– Он мой будущий муж! И я буду трахаться с ним столько, сколько захочу! Понятно тебе?

– Ты не выйдешь за этого лоха.

– Да пошел ты!

– Сосите оба. Я сказал НЕТ!

– Какого черта ты указываешь мне, что делать? Сам пришел с какой-то телкой, я видела вас вместе! И не только сегодня – раньше у торгового центра! Кто она?

– Никто. У нас с ней ничего серьезного.

– А у нас с Глебом – серьезно!

– Поэтому ты так сильно не хотела за него замуж, что даже сбежала из дома? И поэтому он даже не трахнул тебя? Ждал, когда за него всю грязную работу выполнит кто-то другой?

– Ты изнасиловал меня! Я не хотела этого! – шиплю, слегка задыхаясь от нехватки кислорода.

Он смеется, и смех его оправдан.

– Ты кончила со мной спустя тридцать секунд, я даже засунуть толком не успел.

– Может, потому что засовывать нечего?

Я хочу разозлить его. Унизить. Ужалить побольнее. Так глупо и по-детски.

– Нечего? – угрожающе шепчет он, усиливая хватку. Цепляюсь пальцами в его руку, пытаясь скинуть, дать доступ кислороду.

Он засовывает свободную руку в мой вульгарно глубокий вырез, сжимает грудь, с наслаждением потирая большим пальцем мгновенно отозвавшийся на ласку сосок.

– Платье как у шлюхи.

– Поэтому у тебя встал?

А у него встал. Встал сразу же, едва он придавил меня к стене. И несмотря на лютую ненависть я сразу же ощутила проклятое возбуждение.

– Отпусти. Я ненавижу тебя, слышишь, Варшавский? Ты – подонок.

– Значит, судьба у тебя такая – подонка любить, – произносит он и целует меня. Абсолютно не нежно, не бережно. Не жалея. Кусает мои губы, заталкивая язык в самое горло, но даже его грубость приносит невыносимое удовольствие.

Поворачивает меня спиной к себе и бесцеремонно задирает платье. Рывком стягивает кружевные трусики, оставив их болтаться в районе колен, а потом входит. Резко, сразу на полную мощь.

Я вскрикиваю, он зажимает мне ладонью рот, и двигается так яростно и неистово, словно хочет уничтожить. Я кончаю молниеносно, следом кончает он. Не вынимая. В меня.

На все уходят считанные минуты, и примерно столько же мне требуется, чтобы прийти в себя.

– Ублюдок, – всхлипнув, натягиваю трясущейся рукой белье. – Какой же ты… А если я забеременею?

– Аборт сделаешь, – звенит пряжкой ремня.

Оборачиваюсь и изо всех сил леплю ему пощечину. С такой яростью, что его голова по инерции откидывается влево.

– Чтоб ты сдох, Варшавский! Чтоб. Ты. Сдох!

– Вот, это он! – раздается приближающийся голос Глеба. Его ноздри раздуты, потому что в каждой засунуто по ватному тампону. Рядом с ним три охранника в строгих костюмах и… мой отец. Позади топчется Илона.

В нише зажигается свет. Отец бледный, как мел.

– Мы уезжаем домой, – цедит он и, схватив меня за локоть, тянет за собой. Я не сопротивляюсь, иду следом, ощущая внутри себя и на бедрах следы буйной страсти Варшавского.

– Ничего не было, па. Правда. Мы просто…

Он оборачивается и, почти как и я минутой ранее, дает мне пощечину.

Глаза Матвея наливаются кровью: он резко дергается вперед, но вырваться не дают три пары сильных рук профессиональной охраны.

Что происходит дальше, я уже не вижу – мы скрываемая за поворотом.

Глава 26

***

Я сижу на закрытой крышке унитаза и, совсем как ребенок вытирая кулаком слезы, вбиваю в строчку поисковика "названия препаратов экстренной контрацепции".

Для меня это все – ад. Я только совсем недавно лишилась девственности, и еще ни разу меня не любили по-настоящему. Нежно и бережно, как заслуживает того любая девушка, а не как шлюху. И самое ужасное – с ним мне нравится даже это. Нравится!

Мне противно смотреть на него, но я смотрю и наслаждаюсь, противны его прикосновения, но когда он касается меня, я дрожу от удовольствия...

Я больна. У меня что-то с головой. Не бывает так! Не должно быть... Я подцепила его, слово вирус. И он уже убивает меня. А теперь я, возможно, беременна от этого чудовища.

Привел в действие свой идеальный план?

Подонок. Какой же он...

Когда мы ехали с приема домой, отец отчитывал самыми меня последними словами. Орал, что я опозорила его. Предала. Что едва не получил удар, когда, разыскивая меня по многочисленным изображениям камер на территории комплекса увидел то, что происходило в беседке...

– Скажи, это ты мне назло связалась с ним, да? Так?! Назло?

– Ну что ты несешь! Я ненавижу его не меньше твоего!

– Видел я, как ты его ненавидишь! Все видел! – распалялся он, а привыкший ко всему водитель лишь увеличивал громкость музыки. – Да как ты только могла! И с кем? С ним! С этим ублюдком! Скажи спасибо, что всей этой мерзости не видел Глеб и его отец – мы пришли всего на пару минут позже. На пару несчастных мгновений! Видео по моей просьбе бесследно удалили. Благо, что сейчас можно купить всех и вся.