Агата Лель – Останемся врагами (страница 32)
– Спасибо… – и вжалась в кресло.
– Я сделал это не ради тебя, не думай. Какой позор... Какой же позор!.. – и, ослабив узел галстука, несколько минут молчал, хмуро рассматривая мелькающие за окном ночные улицы. – Ты выходишь за Самойлова, – произнес, выдержав мучительную паузу. – Уже в следующем месяце. И если я до этого еще думал, теперь это приказ.
Я опустила голову. Может, сейчас это действительно не самое худшее решение. Варшавский не отпустит меня так просто. Зачем-то я ему нужна.
Впрочем, почему "зачем-то"? Унижать. Отыгрываться. Мстить.
Всхлипнув, выбираю препарат и нажимаю купить, уже рано утром прибудет курьер. Нужно как-то забрать, чтобы отец не видел. Впрочем… он уже видел больше, чем нужно видеть отцу, и от этого безумно стыдно.
Низ живота тянет, то ли от нервов, то ли от того, что происходило там, на берегу. Дико болит голова.
Встаю под горячие струи душа и реву навзрыд. Реву, потому что ненавижу его. И в то же время… Еще ни один мужчина не вызывал во мне таких противоречивых эмоций. Еще ни один не причинял столько боли. И в то же время, не делал так хорошо одновременно.
Это не любовь – это проклятие.
Судьба у меня такая, подонка любить...
Свернувшись калачиком на холодной и неуютной сейчас постели, думаю о том, что будет, если таблетка не подействует? Что если я все-таки окажусь беременной?
"Сделаешь аборт". Так сказал он. Холодно и безразлично.
А сделаю ли?
Но долго думать об этом мне не пришлось – ночью пришли месячные.
***
Несколько дней я сижу дома, взаперти совсем как маленькая провинившаяся девочка. В другое время я бы непременно попыталась бороться за свою свободу, может быть даже попробовала улизнуть через окно, но сейчас не хочется ничего. Апатия.
Я чувствую себя грязной и использованной. Униженной. Никому не нужной. И всеми силами взращиваю в себе ненависть. Пытаюсь уговорить себя, что выбросить его из головы просто необходимо. Но не было и минуты, чтобы я не думала о нем.
Это точно какое-то проклятие.
– Глебу сделали операцию на нос, этот ублюдок сломал ему перегородку, – сухо делится за ужином отец. – Помолвку придется ненадолго отложить.
– Я же сказала, что больше никаких встреч с Варшавским не будет. Пожалуйста, не…
– Даже не смей произносить вслух фамилию этой гниды в нашем доме! – перебивает папа, и голос его больше напоминает шипение. – Никогда. Слышишь?
– Поняла, – опускаю глаза в тарелку с овощной лазаньей.
Я сейчас не в том положении, чтобы выпускать колючки. Отец считает, что я его предала, что, в общем-то, в какой-то степени соответствует действительности.
– В выходные Ольга возвращается из Парижа, – продолжает, взяв себя в руки.
Ольга – моя мама, и я не видела ее больше полугода. И, странное дело – не слишком-то и соскучилась. Наверное, я ужасная дочь.
Впрочем, несколько лет назад она бросила меня на отца и занялась личной жизнью. Так что как мать она тоже не очень.
Все в нашей славной семье стоят друг друга.
– И зачем?
– Мы разводимся, – отрезает он, и я снова поднимаю на него уже удивленный взгляд.
– Серьезно? Развод? Но почему? Мне казалось, вас все устраивает. Ты живешь здесь своей жизнью, она там своей – идеальная современная ячейка общества. В ногу со временем, свободные отношения, гостевой брак.
– Не ерничай. Она ждет ребенка.
Давлюсь глотком апельсинового сока.
– Чего? Какого еще ребенка? Ей под пятьдесят!
– Они воспользовались услугами суррогатной матери. Этот ее… – и кривится чуть брезгливо, – Жан-Поль, не имеет своих детей и очень их хотел.
– Дурдом, Господи. В каком дурдоме я живу, – ставлю локоть на стол и подпираю лоб ладонью. – Всегда было интересно – это только наша семья такая долбанутая или все такие. А как же ваши драгоценные совместные активы?
– Ими уже занимаются наши адвокаты. Есть обоюдовыгодные решения, которые устроят всех.
– Только не говори, что притащишь эту потаскуху Илону в наш дом! Она же использует тебя, па. Ты для нее просто старый денежный мешок!
– Замолчи, Валерия, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Если не хочешь, чтобы я озвучил, кто
– И кто же? – завожусь, хоть и обещала себе этого не делать. – Кто, пап? Шлюха? Давай, говори! Или лучше ударь, так будет доходчивее!
– Ты трахалась с этим ублюдком прямо на улице! Да, ты вела себя как шлюха! – яростно бьет кулаком по столу. – Будут свои дети – поймешь каково это. Ты даже представить не можешь себе, какой это позор. Какое это личное унижение для меня! Почему именно он, скажи? Пусть не Глеб, черт с ним, почему не кто-то другой? Какой-нибудь одноклассник, старый друг, проходимец из клуба в конце концов! Почему он, Варшавский? Сын наших врагов!
– Не поверишь, папа, но я задаю себе тот же вопрос, – усмешка выходит злой. – И ответа не нахожу.
Отец какое-то время молчит, с шумом выдыхая воздух через раздутые ноздри, нервным движением расправляет на столе и без того идеальную скатерть, а потом снова берет в руки вилку.
– Съезди к нему в больницу. К Глебу. Герман тебя отвезет.
– Не хочу. Я могу позвонить ему или написать сообщение.
– Нет, ты
Конечно, его не волнует, что будет приятно мне. Мое слово в этом доме теперь вообще ничего не значит.
Я здорово накосячила. Подвела его. Опозорилась. И только поэтому покорно соглашаюсь.
– Через полчаса, нормально? Успеешь собраться?
Киваю и выхожу из-за стола, а через двадцать минут спускаюсь. В простых джинсах, худи и кроссовках. Серая. Безликая. Внешне такая же, как и внутри.
– Не выкинь чего-нибудь только, – предупреждает отец, тоном, которым до усрачки запугивает своих подчиненных. – Ты еще можешь все исправить. И ты должна это сделать! Ради своего же будущего. Не испорть все окончательно, слышишь? Не испорть!
Снова покорно киваю. Даже не подозревая, что опять сделаю все наоборот.
Глава 27
***
Палата Глеба действительно люкс. Да что палата – сама клиника больше напоминает фешенебельный отель: кожаные диваны, дизайнерский интерьер и ни намека на больничный душок. Курорт.
Самойлов лежит на приподнятой в районе головы кровати, с перебинтованным лицом и гигантскими синяками под глазами.
– Ну ничего себе. Не знала, что он тебя вот так… – офигевая, сажусь на краешек его постели. – Словно кувалдой прошлись.
– Я сделал ринопластику, – беспечно машет ладонью он. – Раз все равно повредили клюв, грех не воспользоваться подвернувшийся возможностью. Давно мечтал убрать горбинку.
А, вон оно что. Бедный, бедный Глеб…
– И как оно?
– Да норм. Рожа отекла только и синяя вся.
– Ничего, до свадьбы заживет, – не подумав, ляпаю я, и только потом понимаю, что именно сказала. – Ну, до свадьбы, в плане в принципе свадьбы, когда-нибудь. А не… Ну ты понял.
– Да понял я, понял. Ащщ… – прошипев, трогает пальцами область переносицы, а потом переводит на меня оплывшие глаза-щелки. – Слушай, я не знал, что тот хер это тот самый. Брат той девицы. Потом отец сказал.
– Да, это он. Я сама только недавно узнала.
– А чего он от тебя хотел-то вообще? Зачем в кусты эти потащил?
– Понятия не имею, – и абсолютно не знаю, что еще соврать. – И почему тебя ударил – тоже без понятия.