Агата Лель – Интим не предлагать! (страница 6)
— Мы скоро разведёмся.
— Чёрт-те что, — цедит сквозь зубы Шапкин и резко трогается, обдав моё белоснежное платье сизым выхлопным газом.
Самый. Ужасный. День. В моей жизни. Но тут же вспоминаю про три миллиона, Джона, Америку и понимаю, что должна через это пройти.
— Прошу, — Малиновский подставляет согнутую в локте руку и смахивает кивком головы мешающую чёлку. Клоун! Рубашка из-под ремня брюк вылезла, а на воротнике след алой губной помады… И я сильно сомневаюсь, что она из его косметички.
Боже, какой же он… отвратительный! Бедная его будущая жена. Связать свою жизнь с этим…
Силой воли (спасибо тренингам с адептами Ошо), цепляюсь-таки за его локоть и, открыв дверь дворца бракосочетания, вместе входим в торжественный прохладный зал.
Вокруг снуёт куча людей: волнующиеся невесты, гладковыбритые женихи, разношерстные гости и мы с Малиновским — два идиота, затеявшие нелепую игру.
— Малиновские! — громко называет фамилию женщина с ужасной химией на голове, и Богдан тянет меня к двойным расписанным вензелями дверям из-за которых слышатся звуки свадебного марша.
— Вот видишь, а говорила — не успеем, — шепчет мне на ухо. — Не волнуйся, детка, я всегда успеваю. Если ты понимаешь о чём я.
— Давайте живее, не задерживайте очередь, — силясь скрыть раздражение пыхтит “химия” и топает к стойке, возле которой мы с минуты на минуту должны будем дать клятву любви и верности.
Шагая словно на автомате, с чего-то вдруг меня охватывает дикое волнение: ладошки становятся влажными и холодными, а сердце стучит так гулко, что, кажется, заполняет своим ритмом весь торжественный зал. А ещё это трогательный Мендельсон…
Кто бы мне сказал раньше, что впервые я услышу его на своей фиктивной свадьбе — я бы рассмеялась этому юмористу в лицо, а теперь иду под руку с парнем, к которому не чувствую ничего, кроме неприязни, и делаю это по доброй воле.
Ни с того ни с сего, словно яркая вспышка из прошлого в памяти возникает образ пёстрой цыганки, что, выцепив нас с Анькой где-то посреди торгового ряда нашего местного рынка, кинулась нам гадать, без всякого на то разрешения.
Не помню, что именно она там вещала, потому что хихикала на ухо Цветковой, но отчётливо всплыла фраза: “а ты, голубка, один раз замужем будешь”.
Один раз. Всего один.
Ай, ты ж чёрт! И надо мне было эту глупость именно сейчас вспомнить!
— Ты чего это трясёшься вся? — глупо ухмыляется Малиновский, стоя от меня по правую руку.
— Отвали! — грубо отбриваю и пытаюсь мыслить здраво.
Один раз замужем — это, наверное, она имела в виду один настоящий раз, ведь этот же понарошку. И тут же душу накрывает чёрная туча сомнения: а если этот раз и есть тот самый единственный, а я его так глупо сейчас на этого озабоченного потрачу! Что тогда? Разведусь потом и всё — не видать мне больше мужа? Так и буду мотыляться до самой старости никому не нужной сморщенной калошей?
— Сегодня — самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни. Создание семьи — это начало доброго союза двух любящих сердец…
Да ну, всё это чушь! Кто вообще сказал, что эта бабка ерунды не нагородила? Всем же известно, что эти цыганки как одна шарлатанки. Ну конечно, нечего даже заморачиваться. Каждый человек сам куёт своё счастье, а моё счастье — Джон. И мы обязательно будем вместе и, конечно же, поженимся! Долой сомнения!
— …создавая семью, вы добровольно приняли на себя великий долг друг перед другом…
— А можно, пожалуйста, побыстрее вот это вот всё? — перебивает Малиновский, и регистраторша вскидывает на него взгляд полный оправданного недоумения. — Может, перейдём уже к вот этому — согласны ли вы и в горе и в радости? — и тише: — Очень в туалет хочется.
Музыка резко замолкает. Уязвлённая “химия” поджимает тонкие губы и тычет пухлым пальцем в лежащий на стойке документ:
— Вот здесь подписи поставьте.
— Ну что, Ромашкина, согласна разделить со мной все тяготы и лишения? — криво лыбится Малиновский и кивает на розовое свидетельство о бракосочетании.
Настоящее свидетельство. Что я творю…
— Давай уже ручку сюда, — грубо выдёргиваю из его пальцев авторучку с серебристым пером на колпачке и, не давая себе ни малейшего шанса передумать, ставлю напротив своего имени кривую закорючку.
— Зря, в быту я такой самодур, — гыкает Богдан и я со злостью впихиваю ручку в его ладонь.
— Расписывайся и закончим уже, — ворчу и складываю на груди руки, всем видом транслируя, что я как бы даже не с ним.
Малиновский нарочито медленно выводит свою фамилию и над “и кратким” вместо чёрточки рисует крошечную ромашку.
И вот за что мне это наказание?
— Поздравляю, теперь вы муж и жена, — сухо ставит нас перед фактом регистратор и нетерпеливо смотрит на часы: — А теперь попрошу освободить помещение, после вас ещё шесть пар.
— А кольца? — хмурится Малиновский и извлекает из кармана брюк тонкий золотой ободок без всякой корбки. — Твоё где?
Рывком раскрываю сумочку и достаю изящный перстень с небольшим бриллиантом. Без всяких церемоний надеваю на средний палец и тычу им в лицо теперь уже законного мужа.
— А почему не безымянный?
— Великó, — бурчу в ответ и единственное о чём мечтаю, это поскорее покинуть этот театр абсурда, забрать свои деньги и уехать, наконец-то, домой.
Малиновский надевает своё кольцо и тут же фоткает растопыренную пятерню на мобильный. Презрительно кошусь и фыркаю:
— Это ещё зачем?
— Для истории. В инстаграм выложу.
Откуда ни возьмись паред нами выскакивает бородатый мужичок с плешивой макушкой и командует:
— Молодая, возьмите мужа под руку.
— Зачем ты заказал фотографии? — шиплю Малиновскому на ухо и больно стискиваю его локоть.
— Я ничего не заказывал, — говорит он вполне искренне и рисует на лице идиотскую улыбку а-ля Джим Керри. Породируя его тоже скалюсь и в этот момент нас ослепляет вспышка.
Часть 6
Выйдя, наконец, из ЗАГСа в душный московский полдень, с огромным удовольствием стягиваю с головы фату.
Получилось это не сразу: Анька полчаса пришпиливала её сегодня утром невидимками и подошла к заданию чересчур ответственно. Впрочем, Цветкова подходила так ко всему, не важно — сложный ли это экзамен по морфологии или выбор зубочисток. Она любовно лепила на мои волосы заколки и приговаривала, что я самая красивая невеста на свете, при этом едва не пуская слезу умиления. Я же смотрела на это всё с прагматичной холодностью и видела себя как бы со стороны. Да, платье, да свадьба, но это всё ради Джона. Ради денег.
— Где мои деньги? — оборачиваюсь на Малиновского: тот, стянув пиджак и небрежно перекинув через плечо, восседает на скамейке под кроной распустившегося клёна с торца здания ЗАГСа. Вытянув длинные ноги в модных зауженных брюках, с наслаждением затягивается вэйпом и, кажется, испытывает при этом полный дзен: веки опущены, на губах играет полуулыбка…
— Малиновский! — щёлкаю у его лица пальцами и тот, словно потревоженный котяра, лениво приоткрывает один глаз:
— Так пить хочется. Сюда бы бутылку ледяной минералки.
— Не прикидывайся глухим. Деньги мои давай. Я свою часть плана выполнила.
— …или пива холодного, чешского, — как ни в чём не бывало продолжает он, и я уже откровенно психую:
— Ты попросил об услуге, я любезно согласилась и требую заслуженное обещанное вознаграждение! Так где оно?
— То есть, без денег ты бы за меня не вышла?
— Конечно, нет! — ужасаюсь и опускаюсь на скамейку рядом. — Богдан, ну правда, я тороплюсь. У меня ещё пара у Веника после двух.
— Красивое у меня имя, правда? Бог-дан, то есть Богом дан.
— Если ты сейчас же не отдашь мне мои три миллиона, я скажу тебе без цензуры кем ты дан и куда потом пойдёшь. И проверь, это будет далеко не райский сад.
Смотрю на его расслабленную позу, идиотскую улыбку и испытываю злость вкупе со страхом. А если Цветкова права и это какая-то шутка? Никаких денег нет, а штампом он завербовал меня в свои вечные должницы, и уже я буду обязана отдать ему три миллиона, чтобы от этого штампа избавиться… Я же его совсем не знаю, а то, что мне о нём известно, сильно далеко от образа добропорядочного гражданина.
Ну и что, что мы учимся в одном университете — это уж точно не гарант того, что он не решил меня облапошить. Он всегда может сказать, что я пошла за него по доброй воле и ему все поверят, потому что только идиотка выйдет замуж без желания.
— Где. Мои. Деньги. — Чеканя каждое слово не отрываясь смотрю на его дзен-лицо и даже через раздражение, злость, усталость и подозрительный страх не могу не отметить, что он симпатичный. Даже, наверное, красивый. Чистые голубые глаза с тёмной радужкой, правильной формы нос, чёткие скулы и волевой подбородок, покрывшийся густой двухдневной щетиной.
Малиновский выдохнул облако пара и, кинув вэйп в нагрудный карман рубашки, повернул голову на меня.
— Да расслабься уже ты, лапуль, никуда от тебя твои деньги не убегут, — миролюбиво тянет он и обнажает ровные зубы в подкупающей улыбке. — Думаешь, я кинуть тебя хочу?
— Нет, но, мало ли…
— Поверь, я жениться хотел не больше твоего, и, прости, тем более на тебе. Без обид. Ты немного, как бы это сказать, не в моём вкусе.
Ощутив себя на удивление глубоко уязвлённой, горделиво задираю подбородок: