Агата Грин – Усадьба толстушки Астрид (страница 12)

— Чего бы за тебя не пойти? Всем ты у нас хорош, и вон как деревне удружил, привезя такую жену.

— Дети у вас очень красивые получились, — сделала я комплимент.

— В жену пошли. У меня-то лицо как топором вырублено, — снова рассмеялся Рис.

Так, болтая, мы и дошли до дома лавочника; Дермид с сыном уже ждали нас, сидя на скамье у входа. Дермид встал, пожал Рису руку, предложил зайти опрокинуть кружку, но последний отказался: жена, мол, ждет, да и не любит она, когда он в постель ложится с пивным духом.

Мы с Лесли тоже поблагодарили Риса за то, что проводил нас, и попросили еще раз передать Иннис благодарности. Затем, когда мы были уже в доме, Лесли отозвала меня и задала один вопрос:

— Ну, что Иннис сказала тебе?

— Плохого не сказала, хворей не увидела.

— Вот видишь! — обрадовалась жена лавочника. — Значит, нет преград новому браку!

Я поддакнула и, сославшись на усталость, к себе поднялась. Но заснуть мне не удалось – копалась в воспоминаниях Астрид, предполагала, строила логические цепочки, старалась выудить что-то насчет каэра Фэйднесса – стоит ли верить его слову, например. А вместо этого вспомнила другое.

Еще до того, как Астрид вышла замуж и уехала из Тулаха, бабушка рассказала ей историю. Мол, один из сыновей графа Тавеншельда заболел сильно, и лекари помочь не могли. Зато нашлась юная знахарка, которая выходила молодого человека, и тот поправился. А потом возьми да ляпни: женюсь на знахарке, только ее люблю. Граф с графиней пылкость чувств не оценили – сына отослали подальше, а знахарку велели выпороть на площади, чтобы больше юношей не очаровывала.

Фиона Лорье как раз в ту пору в том городе была и порку видела. И сказала, что девчонку ей было жаль – красивая, черноволосая… глупая, раз решила так нагло пролезть в круг знати. Ведь для каэров нет ничего важнее крови, и если уж лезть к ним, то с умом – найти покровителя, таиться, помалкивать о нем, и сына родить, ведь сына каэр и признать может. И, считай, жизнь удалась – не сама взлетишь, так в твоем сыне «правильная» кровь течь будет.

«А эта дурочка Иннис замуж захотела» — подвела итог Фиона.

Имя то же, волосы черные – Иннис, с которой я виделась сегодня, вполне может оказаться той самой Иннис, которую выпороли на площади за роман с каэром. А раз так, не одна я в этой деревне «проклятая».

***

Если, как говорит Иннис, меня и посчитали опасной в деревне, «проклятой», то вида не подали, и никто мне не докучал и вслед не плевал. Наоборот, куда бы я ни пошла, везде со мной обходились вежливо, цокали и хмурились, упоминая Тейга, и порой даже дарили что-то: то яблоки, то платочек. Бери, дескать, Астрид – пригодится. Деревенский жрец, мужчина добродушный и полный, когда вызвал меня на разговор, то не ругал, а сочувствовал – ой, как же так, ой, беда… но ничего, главное, ешь хорошо и кутайся потеплее, а то зима скоро.

Скорее всего, спасала меня бабушка, покойная Фиона Лорье. Она ведь была вдовой, а значит, тоже «проклятой», но при этом своей проклятой, и вообще – своей. Ее всегда вспоминали добрым словом, причем в интересной полуругательной форме: «Мужа сгноила со свету, родичей отвадила, плевать плевала на законы, каэрам хамила – хорошая женщина была». Мне было не понять этой логики, но я и без этого как-то легко и плавно влилась в жизнь Тулаха.

Когда я приехала, деревенские уже собрали пшеницу, горох, бобы, ячмень и прочий урожай, но еще не настало время для зимнего сева. И как раз потому, что урожай был собран, а в работе настала передышка, осенняя пора до заморозков считается лучшей для свадеб. Многие парочки, гулявшие еще с весны, уже были готовы к этому важнейшему событию: приданое ждало своего часа в сундуках, скот для перегонки, если невесте предстояло уехать, был проверен и пересчитан, а родне передавали с дилижансом письма, когда будет свадьба. Местные, как правило, читать не умеют, поэтому письма пишет деревенский жрец, и это тоже своего рода маленький ритуал, своеобразное подтверждение помолвки.

Пока местные готовились к гуляниям и предвкушали веселье, я не сидела без дела. Мне было важно отплатить семье лавочника добром, с которым они отнеслись ко мне, поэтому я то помогала Дермиду раскладывать товары в лавке, то его детям с уборкой и прочими делами по дому, и часто вместе с Лесли готовила обед или ужин.

Кстати о еде. В Ренсе нет картошки и помидор, а именно в этой части Редландии еще и пшеница плохо всходит, и с рыбой напряг – морская дорога́ и везти ее далеко от побережья, а речной мало, лишь у барона в пруду есть, что выловить, да только и идет она на его стол. Зато простому люду можно бить мелкую дичь в лесу, а также держать домашнюю птицу, скот, разбивать огороды, и, конечно, брать свою долю в собранном урожае злаков, бобовых, корнеплодов.

За солью, без которой никак не обойтись, деревенские обычно ездят в ближайшие городки и привозят ее в мешках целыми телегами. Лично Дермид иногда привозит еще и немного специй и сухофруктов для семьи.

Из напитков главенствует пиво: кто любит покрепче, кто нежный эль; пьют также сидр, ведь у большинства деревенских в садах растут яблони и груши. А вот вино считается дорогим, особенно красное, но порой к Новогодью барон Даммен отдает в деревню несколько бочонков из своих запасов.

Ни чая, ни кофе здесь не знают, и заваривают в качестве горячего питья ромашку, ячмень и прочее, что полезно и на вкус приятно. Сама вода в деревенском колодце, кстати, хороша – не сравнить с той, что в городах, да и лесные ручьи чисты; тулахчане гордятся своей водой (но все равно вместе нее пиво хлещут, даже когда у них животы болят).

Казалось бы, мне страдать в этих условиях без привычных вредных вкусностей, консервантов и глутамата натрия, а также витаминных комплексов, но я чувствовала себя прекрасно – мясо вполне доступно, углеводы в изобилии, молочка есть, всякие солености и варенья имеются. Что я, не проживу без чипсов или капучино? Не выдержу существования без бананов и мороженого? Измучаюсь, оставшись без суши и «Цезаря»? Да кое-что из этого я и здесь приготовить могу!

Собственно, я и готовила иногда семье лавочника. Им очень понравились мои щи из квашеной капусты (выяснилось, что в Редландии такой суп, в принципе, известен и называется «кислой похлебкой»), сырники и шарлотка, в которых я использовала вместо сахара мед, и они чрезвычайно удивились, что мне нравится есть гречневую кашу, залив ее молоком. Но, признаться честно, все равно поразить воображение местных я вряд ли смогу: они и так готовят вкусно, разнообразно, с фантазией, так что я удивлялась их кулинарному мастерству больше, чем они – моим новшествам. Да один только деревенский жрец столько десертов готовить умеет! И каких – пальчики оближешь!

Похудеешь тут в таких условиях! И все же я старалась: сладкое ела только в утреннее время, и хлеба немного, больше налегала на овощи и старалась много ходить, заставляла себя без конца по лестнице туда-сюда сновать, или сама вызывалась сходить к колодцу за водой.

Еще я швабру «изобрела». Обычно деревенские хозяйки пол не моют, а просто хорошо выметают его веником, смоченным водой и уксусом. Я подошла к Дермиду, нарисовала ему палкой на земле швабру типичной т-конструкции и попросила что-то такое сделать, чтобы можно было мыть пол тряпкой. Дермид хмыкнул, но в тот же вечер с сыном сделали мне швабру, а потом все семейство с любопытством наблюдало за тем, как я полы мою. И быть бы мне с тех пор поломойкой, но Лесли прямо-таки запретила мне полы намывать и передала швабру Нетте.

Еще я задумала ввести в обиход мясорубку, но так как плохо помнила ее конструкцию, то долго пыталась нарисовать на бумаге, которую купила у лавочника, ее части. У меня неизменно получался страшный чертеж, ибо рисовальщица я та еще, мастерица кривых линий. Сын лавочника вот рисовал куда лучше, и, кажется, лучше меня понимал, что там нужно. Мы с ним в итоге с готовых техзаданием пошли к кузнецу – типичному такому кузнецу, здоровенному, бородатому, но с добрыми васильково-синими глазами.

— Мясорубка, — повторила я, когда кузнец уточнил, чего именно я от него хочу. — Вот сюда, — я указала на рисунок, — надо класть куски мяса, потом вот тут крутить, а отсюда будет вылезать фарш.

— Х-м-м…

— Давай попробуем, — обратился к кузнецу воодушевленный сын лавочника. — Ты потом на мясорубке гравировку свою сделаешь, и мы свезем ее на ярмарку. И все к тебе поедут, вызнавать, что за мастер сделал!

— Тогда уж пусть мое имя на гравировке будет, — усмехнулась я, — ведь кто придумал-то, а?

И тут же мне стало стыдно. Не я же швабру на самом деле придумала, и уж тем более не я изобрела мясорубку – я ее и нарисовала-то еле-еле. Я вообще, если уж на то пошло, человек заурядный, ни особым умом, ни волшебными талантами не наделенный. И вот на тебе – другой мир! Хорошо, что обо мне есть, кому позаботиться, потому что…

Я не закончила мысль, отвлеклась – кто-то подъехал к дому кузнеца, и мы обернулись. У забора я увидела мужчину, одетого в неопределенно серо-бурую одежду, видавшую виду, и с растрепанными полуседыми волосами, восседавшего на гнедой лошади.

— Здоро́во, Фарли, — махнул ему рукой кузнец, — готовы твои гвозди. Заходи.

Я встрепенулась. Фарли? Тот самый рэнд Фарли, который купил бабушкину усадьбу? Надо же, как удачно он заехал!