Агата Грин – Фермер, который меня довел (страница 28)

— Чего тогда вздыхаешь? Из-за гадины этой ядовитой, Чиуры?

— Плевать на нее.

— Что ж тогда?

— С мужем сложности, — произнесла я, сама не понимая, почему разоткровенничалась. То ли мне пирожок с особыми травами скормили, то ли обстановка и женское общество располагают.

— А что муж? — тут же спросила «карамельная», которая, судя по ее участию в разговоре, и сама очень хочет замуж.

— Кажется, он меня обманывает…

— Уо-ох! А кто не обманывает, деточка? — рассмеялась «бархатная». — С мужиком не прожить, не обманув, да и они с детства научены нам золотым песочком ушки припылять.

Я опустила голову, и женщина перестала смеяться. Подойдя, она взъерошила мне волосы на затылке — знак поддержки? — и повторила:

— Брось чернеть! Вижу, сильно тебя гложет это, и голосок позванивает, что бывает, когда плакать хочется. Не давай этой черноте в сердце угнездиться, сожги ее, покуда она тебя не пожрала.

— Как сжечь? — спросила я.

— Очень просто, орио, очень просто. Как придешь домой, разведи огонь. Когда тот разгорится, возьми широкую прядь волос у лица, и представь, что вся твоя обида и боль оказались в этой прядке. Потом состриги прядь как можно короче и в огонь брось. Так и сгорит вся чернота душевная. А остриженные волосы у лица будут отрастать — медленно или быстро, и как отрастут, ничегошеньки дурного у тебя в душе не останется. Так и будет, поверь мне.

— Только прядку надо хорошую оттяпать, и коротко, — вставила «карамельная», — иначе толку не будет. Надо чтобы было видно, что ты много волос оттяпала. Только тогда и сработает.

Я ответила печальным вздохом, и пустынницы начали уверять меня, что это непременно поможет.

— А не сделаешь, так заболеешь, — уверенно сказала «бархатная». — Мы это черной болезнью называем. Если ее не лечить, то она пожирает человека, мучает, душит, так что ему аж умереть хочется.

— Прямо-таки классическое определение депрессии, — протянула я с горькой усмешкой.

Слово оказалось знакомо звездным гражданкам.

— Уо-ох! Да-да, депрессия! Высокозадые считай что бессмертны, но мрут пачками от депрессии. Бац — и сердце того, все.

— Черная болезнь их особенно не щадит.

— Высокозадые? Это кто?

— Да старшие расы, кто еще.

— Но я-то не старшей расы.

— А черная болезнь всем страшна. Ты послушай меня, орио, сделай, как сказала. Полегчает, вот увидишь.

«Бархатная» произнесла эту фразу очень быстро, потому что услышала, как кто-то приближается. Это оказался тот самый злобный блондин; он вошел, эмоционально ругаясь. К счастью, я не поняла большую часть сказанного и, когда он взял меня за локоть, чтобы увести, пожалела о том, что так и не узнала имен «бархатной» и «карамельной», которые были со мной, «внучкой поганого Ховера», так добры.

Когда мы покинули Золотые пески, был уже поздний вечер; пустыню стремительно поглощала темнота. Обычно в ясный день долго горят в небе золотинки заката, до самой ночи, но не сегодня. Сегодня было тихо, мрачно, темно…

Впрочем, зачем мне изысканные закаты во всем великолепии оттенков, если рядом сидит сияющий Руд? Глаза агента сверкали, лицо раскраснелось, и, судя по тому, как он ведет кар и как выглядит, он еще там, в Золотых песках, в компании Инк Чи…

Когда машину в очередной раз тряхнуло, я спросила:

— Агент Руд, может, вы, наконец, расскажите мне, о чем говорили с Инк Чи и как все прошло?

Мужчина спустился с небес на землю и, поглядев на меня глазищами, полными азарта, страсти и торжества, и оттого кажущимися невероятно яркими, ответил:

— Ах, Камарис, любовь моя, все прошло великолепно!

Меня покоробило, но агент не заметил, и продолжил:

— Инк Чи принял мои условия и, в общем, остался очень доволен моим визитом, как и я — его теплым приемом.

— Но почему он вас принял и почему был рад? Что такое вы ему сказали?

— Я пообещал решить проблемы с Тенями. Да-да, у пустынников с Тенями есть проблемы, причем проблемы эти давние. И те и другие игнорируют законы Луплы и живут по собственным законам. Тени давно хотели обложить своим налогом пустынников, а те противились; постоянно случались стычки со стрельбой и кровавые разборки.

— И пустынники поверили вам?

— Конечно, поверили. Я им в подарок принес оружие. Много оружия. А они мне за это выложили информацию о том, по каким тайным дорогам пустынь ездят Тени, чтобы скрываться от полиции, и парочку мест, где они пережидают темные времена.

— Но ведь вы пришли к Инк Чи в одних трусах!

— Это был один из факторов, расположивших Инк Чи ко мне. А оружие господа пустынники нашли в каре. Я оставил его здесь для них. Жаль, не повязал ленту и не упаковал «подарок» как следует, — рассмеялся агент; смех у него был чуточку пьяный.

Оружие… Я вспомнила о коллекции, которую нашли у меня на ферме, и спросила:

— То самое оружие?

— Да, Камарис. То самое. Зачем ему зря пролёживать? Перед этим наши люди его проверили и пробили по базам, так что уже известно, когда, кем, у кого оно было приобретено. Тут мне вас удивить нечем.

— Невид…

— Невид, — повторил Руд, а потом взял меня фамильярно за подбородок, ущипнул весело, и сказал: — Забудьте об этом лживом бандюгане! Он у нас надолго присядет за покупку, контрабанду и хранение незарегистрированного оружия.

Я не отреагировала на этот щипок, как не отреагировала и на «Камарис, любовь моя». Агент торжествует, ему радостно, так чего с ним ругаться? Пусть называет меня, как хочет, мне все равно уже.

— Вы должны проверить, причастен ли он к смерти деда, — сказала я; каждое слово словно царапало горло.

— Разумеется. Вы знаете, что Невид уже купил билет до Луплы?

— Теперь знаю.

Руд заметил, как я мрачна.

— Камарис, ваши страдания разбивают мне сердце! Обещаю: мы узнаем всю правду, и если ваш муж прикончил вашего деда, то…

«Ваш муж прикончил вашего деда». Мое лицо скривилось.

Руд притормозил, остановил кар, и, опустив свою руку на мою, проговорил тихо:

— Простите мои сегодняшние бестолковость и нечуткость: я просто очень рад тому, что с пустынниками удалось договориться… ну да к ящеру меня, к ящеру пустынников и к ящеру Невида. Все будет хорошо, Камарис. Верите?

Я ответила ему что-то невнятное, потому что отчаянно пыталась не плакать.

— Пустынники не обижали вас? — спросил мужчина.

— Нет, — всхлипнув-таки, ответила я.

Пальцы Руда, сухие и теплые, коснулись моего лица; мужчина принялся нежно и аккуратно стирать с него слезы.

— Знаете, — проговорил он, — очень хорошо, что вы плачете и ничего в себе не держите. Куда хуже было бы, будь вы спокойны с виду и тихи. А так я уверен, что все с вами будет хорошо.

Я снова произнесла что-то неразборчивое.

— И все-таки это нехорошо, когда такая прелестная женщина плачет, — покачав головой, продолжил Руд, противореча себе же.

Затем, перегнувшись за сиденье, он поднял мешочек, и, развязав его, достал из него нечто маленькое, яркое, извивающееся, сантиметров тридцать в длину. Я тонула в болезненных мыслях о Неве, моя любовь к нему отчаянно не хотела умирать, и слезы размывали картину, так что я не сразу поняла, что вот это извивающееся — не провод, а змея. Точнее, змейка.

— Поглядите, — прошептал Руд, позволяя ей скользить по его руке, — редчайшее создание — радужная ядовитая змейка Луплы.

Я глянула на нее, осознала, что это и впрямь змея, и что она ядовита, и из состояния слезотечения перешла в состояние окаменения.

— …Изумительная, — продолжал шептать агент, — невероятная красавица…

Змея и впрямь была изящная, тонюсенькая, цветастая, но я не видела в ней красоты, видела лишь ядовитое ползучее создание, которых с детства до смерти боюсь.

— Хотите подержать? — спросил Руд, и протянул ко мне руку со змеей.

Так как я окаменела от страха, то ни двинуться, ни ответить не смогла, так и смотрела огромными глазами на радужное страшилище, хоть и совсем маленькое. Мужчина растолковал это как согласие, взял меня за руку, и в следующее мгновение змейка извивалась уже на моей руке.