Агата Ежова – Запретил себе её любить. (страница 8)

— Кирилл, а мы не слишком торопимся? — всё-таки решаюсь спросить.

— Вот и мне кажется, что вы торопитесь с событиями, — раздаётся голос за спиной.

Вера Павловна возвращается в гостиную походкой богини, сошедшей с Олимпа. Спина идеально прямая, подбородок приподнят, взгляд — сверху вниз. Не верится, что когда-то мы вместе в рваных трениках ездили копать картошку на даче бабы Зины.

— Так а чего тянуть-то? Когда понятно, чего хочешь — спокойно парирует Кирилл.

— А вы давно… ну… сошлись? — с нажимом уточняет она.

— Да вот буквально два дня назад снова встретились.

Она театрально хватается за сердце и плавно, как опавший лепесток, опускается в кресло. Она даже успела аккуратно расправить юбку, чтобы та, не дай бог, не помялась.

— О-о-о… — стонет она, прижимая вторую руку ко лбу. — Мигрень…

— Мам, ну ты чего драматизируешь? — вздыхает Кирилл.

— Кирюша, можно мы с Есенией поговорим вдвоём? — сладко тянет она. — Чисто по-женски.

Кирилл смотрит на меня.

Я отрицательно мотаю головой.

— Не-а, — подмигивает мне. — Не можете. Говорите при мне. И вообще, я не понимаю, в чём, собственно, проблема, — жёстко говорит Кирилл. — Это моя жизнь. И разрешения, на ком мне жениться, я спрашивать не собираюсь.

Видимо я соучастник какой-то семейной битвы между сыном и матерью. Но в какой именно я пока не поняла. Но скоро выясню. Приключения всегда меня манили.

— Яська, пойдём, я тебе кое-что покажу, — добавляет он уже мягче и хватает меня за руку, утягивая вверх по лестнице.

— А Вера Павловна? — попыталась я апеллировать к здравому смыслу, глядя на его мать. Она демонстративно громко вздохнула, изображая покинутую мать всех времён и народов.

— Мама, сейчас Людочка к тебе подойдёт. Ванну тебе ароматную сделает, чайку успокоительного. Хорошо? — бросил он через плечо, не останавливаясь.

И, несмотря на «мигрень» и «боли в груди», Вера Павловна резко встаёт с кресла, вскидывает голову и удаляется гордой походкой королевы, изгнанной с трона.

— Ну, вот видишь, — усмехнулся Кирилл, таща меня за собой. — И мигрень прошла. Волшебство, да?

— Кирилл, я лучше домой пойду, — заныла я, упираясь пятками в гладкий паркет. — Неудобно как-то. Он тянет меня вверх, а я начинаю сопротивляться.

— Ну уж нет, принцесса. Твой замок временно на ремонте, — он тянет сильнее.

— Ну, правда, отпусти! Я домой хочу!

Его хватка стала железной. Я отчаянно цепляюсь за массивные деревянные перила, впиваясь в них пальцами. Со стороны это выглядит так, будто он тащит упирающуюся жертву, а я отчаянно борюсь за свободу.

— Яська, отцепись от перил!

— Ни за что на свете! — брыкаюсь я.

— Ау! Ты мне ногой в челюсть зарядила!

— Сам виноват! Это самооборона!

— Идём, я всё равно сильнее!

— Это временно! Я ещё отыграюсь!

— Не-а. Я за тебя в бою с мамой отстоял. Теперь ты моя добыча по всем пиратским законам. Идём!

В этот момент в комнату снова заходит Вера Павловна. И застывает.

Картина, открывшаяся её глазам, была сюрреалистична: её взрослый, солидный сын, владелец холдинга, тянет за обе ноги девушку, которая, красная от натуги, висит в воздухе, мёртвой хваткой вцепившись в перила, как ленивец в любимую ветку. Мы оба замираем и в молчании смотрим на неё. Она на нас. Снова хватается за голову. Разворачивается и уходит.

Дверь закрывается. Мы ещё секунду смотрим друг на друга. А потом нас накрывает волна такого дикого, истерического смеха, что у меня сразу разжимаются пальцы. Он отпускает мои ноги, я съезжаю вниз, и мы оба валимся на лестницу, смеясь так, что уже болят животы.

— Знаешь, — выдыхаю я, — ни черта мы не поменялись. Всё такие же глупые подростки.

— Так это же прекрасно, — отвечает он, перехватывает меня за талию и легко закидывает на себя.

Мне ничего не остаётся, как обвить его талию ногами. Я кладу голову ему на грудь, а он, прижимая меня к себе, начинает подниматься по лестнице вместе со мной.

— Ух ты… — шепчу я, нащупывая его бицепс. — Что, качаешься?

— Немного, — улыбается он мне в волосы.

— А раньше даже мою ногу поднять не мог, — смеюсь ему в грудь.

— Это потому, что девчонки всегда растут быстрее мальчишек.

Мы заходим в большую комнату, обитую мягкими звукопоглощающими панелями. Я всё ещё вишу на Кирилле, как маленькая коала. Он одной рукой поддерживает меня, а другой водит по моим волосам и спине, и от этих медленных, тёплых касаний по коже бегут мурашки. Когда его ладонь сползает чуть ниже, я ловко спрыгиваю на пол.

— Вау… — оглядываюсь. — Это что, тайная комната, где ты приносишь в жертву бывших и записываешь их крики на винил?

Он смеётся.

— Нет, это моя студия. Ну… личная студия. Я здесь пишу музыку.

Комната впечатляет. Она была заставлена аппаратурой, от которой у любого меломана закружилась бы голова. Массивный микшерный пульт с бесчисленными ручками и мигающими огоньками, пара мониторных колонн, от которых, кажется, дрожал бы даже воздух, несколько синтезаторов с мерцающими дисплеями, гитарный процессор и, конечно, парочка гитар на стойках — одна классическая, другая электрогитара с грифом, отполированным до блеска. Всё было продумано, дорого и пахло творчеством, смешанным с запахом нового пластика и дерева.

— Помнишь, я говорил, что это мечта всей моей жизни?

— Помню.

— А теперь у меня таких студий десять по всему городу. Пара — в других городах.

Он обводит пространство рукой.

— Но эта — моя. Для тех моментов, когда ко мне муза приходит.

— И что, давненько она захаживала? Что из новенького дашь послушать?

— Да вот дня три назад прилетела. Неожиданно. — он смотрит прямо на меня, и в его глазах играют золотые искорки.

— Ну, знаешь, меня в краску таким подкатом уже не вгонишь. Включай свою музыку, послушаем.

Он включает трек.

Музыка режет слух — не плохо, просто… не моё. Потому что мои музыкальные предпочтения — это отдельный психоз. Иногда я с упоением слушаю шансон так, будто у меня три судимости и дача под Ростовом, а иногда могу рыдать над «Лунной сонатой», представляя себя героиней трагического романа.

Кирилл кладёт руку мне на талию, и мы начинаем медленно двигаться. Совершенно не в такт музыке, зато очень в такт моменту.

Он тянется за поцелуем. Я отвечаю. И вдруг — как щелчок.

С закрытыми глазами я чётко представляю, что целую не его. Максима.

Я резко останавливаюсь, упираюсь ладонями в грудь Кирилла и слегка отталкиваю.

— Ты не принцесса, — усмехается он, плюхаясь на большой диван и закидывая руки за голову. — Ты снежная королева.

Он смотрит на меня внимательно, но без давления.

— Но мне нравится. Я вообще до безумия рад, что встретил тебя в новогоднюю ночь на набережной. Ты мой новогодний подарок.

— Кирилл, — вздыхаю я, — мы всего три дня общаемся, а ты уже делаешь какие-то глобальные выводы.

— Тогда давай без выводов, — оживляется он. — Поедем вместе на горнолыжку. Сменим обстановку, снова узнаем друг друга. Поближе.

Он выразительно ведёт бровями.