Агата Чернышова – Твоя (не)верность. Семья вопреки (страница 7)

Для чего? Чтобы взяла трубку.

И не думала, что всё закончилось…

Глава 5

Я беру трубку.

Нет, хватаюсь за неё, как за ту соломинку, что должна спасти утопающего.

И молчу, не в силах выдавить ни слова.

Чувствую, что это он. Гриша.

С чужого номера.

–– Вика… – начинает он.

Так, будто звонит, чтобы обсудить покупки.

Удивительное лицемерие!

И замолчал. Ждёт моей реакции? Или хочет извиниться, сказать, что я всё неверно поняла?

Как в анекдоте, только мне совсем несмешно.

И всё же я продолжаю держать трубку у уха.

–– Не желаю с тобой разговаривать.

Мой голос спокойный, тихий, мёртвый, а внутри всё звенит, как фарфоровые чашки во время землетрясения.

–– Все вопросы отныне через моего адвоката. Он тебе сам позвонит. Завтра.

–– Дети? Ты им сказала?

–– Они не дети.

Странно, что это говорю я, кто всегда считала их недостаточно взрослыми!

–– Но если хочешь знать, пока нет. Это твой долг. Твой грех. Ты и расскажи, но не на ночь глядя. Как будешь потом смотреть им в глаза – не знаю. Мне всё равно.

–– Я не отпущу тебя. Завтра приду – поговорим.

Но я уже нажимаю кнопку «отбой». Не могу успокоиться и начинаю тихо плакать. Почти скулить, как раненое животное, сжимая трубку в руке.

Он меня не отпускает! Нет, это я выкину тебя, сотру воспоминание, вырву чувство с корнем, потому что цветы моей любви ты уже растоптал!

Всё, что было нам дорого, променял на молодую соску.

И теперь я осталась одна. Совершенно одна, но я выживу!

Как я добрела до дивана в гостиной – сама не понимаю. Но очухиваюсь уже утром.

Просто открываю глаза в беспощадную ясность наступившего дня.

На часах – без трёх минут десять. Хорошо, что мне сегодня никуда не надо!

Я не в состоянии пошевелиться, не то что бы цеплять маску уверенной женщины!

Успеваю принять душ, навести кофе, как поворачивается ключ в замке. Я вздрагиваю, как от удара.

Это Гриша, я слышу его в прихожей, замираю, будто можно просто притвориться, что меня нет. Как в детстве, когда залезаешь под стол, и вроде тебя не видно.

Ты в домике. Там, где безопасно.

Но это больше не то место – мой дом.

И Гриша явился – не запылился на развалины некогда крепкого брака.

Я беру кофе и юркаю, будто воришка, в гостиную. Через запасную дверь.

Становлюсь спиной к окну, чтобы он не увидел моего лица сразу, как вошёл.

Держать чашку невозможно – руки выбивают нервную дрожь. Всё внутри меня как сжатая пружина – требуется невероятное усилие держать себя «в рамках».

Я ставлю чашку на подоконник и скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь удержать внутри всё то, что рвётся наружу – крик, ярость, боль. Непрошеные и глупые обвинения.

Он так решил сам. Мне остаётся подвести под нашим браком окончательную черту.

Гриша медлит. Наверное, заметил в прихожей две дорожные сумки со своими аккуратно сложенными вещами.

Всё, что я смогла найти ночью, когда проснулась как от пощёчины. Во рту до сих пор стоит вкус собственной крови – я прикусила во сне губу.

Я собирала его вещи ровно час, словно кто-то завёл меня на этот отрезок времени. Потом без сил легла на диван на спину, смотрела в потолок и слушала мерное тиканье часов, отсчитывающих последние часы нашей общей с Гришей жизни.

И теперь он входит. Как ни в чём не бывало, будто возвращается с работы.

Не смущённый, не виноватый.

Деловой.

Холодный.

Не мой, но ещё не чужой.

Смотрит и медленно кивает, а в глазах стынет холод и решимость дойти до конца. Я даже вздрагиваю, но надеюсь, что он не заметит. Он так давно меня не замечает, что это должно войти у его в привычку.

Впрочем, я тоже давно его не вижу. Вот таким.

Таким он бывает на работе? Я ловлю себя на мысли, что давно не знаю, как у него дела в бизнесе. Мы почти не разговаривали о делах, кроме тех мелких бытовых проблемах, что требовали его участия.

–– Вика, это ты собрала мои сумки? Зря старалась, теперь придётся распаковывать. Развешивать.

Он издевается? Впрочем, конечно!

–– Не придётся, – цежу я сквозь зубы. Мои челюсти плотно сжаты, я слышу, как скрипят зубы.

–– Это всё? Все мои вещи?

Снова насмешка. Я понимаю, что он хочет сказать: слишком мало, дорогая.

–– Пока да.

Удивительно, но я выдерживаю его взгляд, голос мой звучит ровно. Будто говорю с негативно настроенным клиентом. Боже, как это странно – вот так говорить с тем, кто ещё пару дней назад был для меня всем. Моим домашним миром. Моей стеной, за которой я могла спрятаться от житейских бурь.

–– Остальное, думаю, будем делить через оценщиков.

Он снова усмехается коротко и беззвучно, проходит в креслу, к своему любимому, в углу возле торшера с некогда красивым жёлтым абажуром. Когда-то он напоминал мне солнце, а сейчас я его почти ненавижу.

Падает в кресло, вытягивает ноги. Всё в нём для меня по-прежнему идеально, даже спустя столько лет брака.

Гриша умеет «держать лицо». Он сел, развалившись, будто ничего не происходит.

Будто он просто вернулся с работы.

–– Оценщиков, значит?

Он поднимает на меня глаза, и я не замечаю в них ни ненависти, ни любви. Только расчёт.