Агата Чернышова – Твоя (не)верность. Семья вопреки (страница 4)

Я почти забыла. Окунулась в работу, чтобы убедить себя: всё к лучшему. Мы немолоды, у нас двое детей, успешных, здоровых и красивых.

Будем ждать внуков.

Порой казалось, что Гриша смотрит на меня после последней потери с некой долей осуждения. Он считает, что я слишком легко отказалась.

Сорок – солидный возраст для материнства. Я понимаю. А Гриша – он считает, что я всё ещё молода и достаточно свежа.

Мы не планировали малыша, но когда Гриша узнал, что я беременна, растерялся. Я давно не видела у него таких счастливых глаз.

И вот всё закончилось.

Тишина в квартире давит мне на уши.

Тишина, прерываемая лишь моим нервным дыханием.

Хочет выпить, но это не выход. Только голова будет раскалываться.

Лучше успокоительные. Они помогли тогда, помогут и сейчас.

Я поднимаюсь, чувствуя, что стала старше лет на сто. На двести. Или тысячу.

Нахожу таблетки, некоторое время смотрю на пачку, раздумывая, не выкинуть ли в мусорку, где уже лежит в осколках вся моя прежняя жизнь, но в последний момент решаюсь.

Выпиваю две сразу.

И машинально, как заведённая кукла, которая не понимает, что её уже бросили, наигрались, а завод пока не кончился, всё ходит и что-то там планирует. Куклы вообще планируют?

Я останавливаюсь посреди спальни, где ещё пятнадцать минут назад кипела жизнь – чужая, грязная, предательская.

На кровати больше нет мятой простыни, но остаются запахи чужого тела. Тела молодой, голой самки, считающей, что можно прийти и смять чужую жизнь. Стереть её, пометив простынь своими соками.

Тьфу! Меня начинает тошнить.

Не могу вспоминать, как он гладил её, как склонялся над ней…

Стоп!

Я прохожу к окну и распахиваю его настежь.

Холодный октябрьский ветер врывается в спальню, выметая прочь чужое тепло. Сдувая этот сладковатый запах измены.

Телефон. Вспоминаю про телефон, хватаюсь за него, как за спасательный круг.

Руки дрожат так, что дважды не могу настроить распознавание по лицу.

Каким-то подспудным, предательским чувством жду, что будет сообщение от Гриши. Мне сейчас неважно, что он напишет, прощать его не собираюсь, но хватаюсь за мысль о том, что всё можно объяснить.

Глупо. Не всё. Глаза не замажешь.

Конечно, муж не прислал ничего.

Зато от Наташки сообщение: «Вик, перезвони как сможешь. Дело – дрянь. Часть чертежа по проекту «Небоскрёб» у «Студии 34». Как так?»

Губы сами растягиваются в оскале.

В зеркале напротив отражается моя кривая ухмылка.

Вот оно. Эти оба не стали ждать до завтра.

Я медленно опускаюсь на пол, спиной к стене. Съезжаю, будто ноги не слушаются. Всё моё тело не моё. Это тело любило Гришу, эти руки готовили ему еду, гладили рубашки. Пусть и не так часто, как ему хотелось.

Колени подгибаются, я обхватываю их руками, кладу голову и замираю. Просто сижу с закрытыми глазами, просто вся сжалась в точку невозврата.

Я не позволяю себе расплакаться. Все мои эмоции, крики, слёзы спрятаны за стеклянной стеной, а по эту сторону лишь холодный разум.

Нет. Сейчас нужна не истерика. Не бабские причитания. Ни разговор по душам с подругой, психологом, юристом. Всё это позже.

Холодный, расчётливый гнев – вотч то меня спасёт.

–– Хорошо, – шепчу в пустоту. – Хорошо.

Сделаю вид, что до завтра я ничего не предпринимаю. Пусть Гриша и Алина думают, что я замкнулась в себе.

Муж станет звонить детям?

Чтобы проверить, рассказала ли я им? Пожаловалась ли?

Нет, он не таков.

Слишком гордый, если можно так думать о человеке, кто ушёл отсюда, наскоро застёгивая ширинку.

С любовницей подмышку.

В голове у меня складывается план.

Пока ещё неясный, но детали додумаю позже.

Я встаю, решительно направляюсь в гостиную, где обожаю работать в любимом кресле с ноутом на журнальном столике. Поджав ноги и попивая чай с лимоном.

Но останавливаюсь перед очередным зеркалом.

Ловлю своё отражение: растрёпанные волосы, размазанная тушь, губы, искусанные до крови.

Жалкое зрелище.

–– Нет, – говорю вслух отражению, и мой голос разбивается о пустоту. Об эхо покинутого гнезда.

Не детьми, но мужем.

Это больше не мой дом.

Но глупо вслед за мужем убегать в гостиницу.

Я всё здесь поменяю.

Не сразу, когда покончу с браком, в котором между нами осталась ложь.

–– Так не пойдёт, – снова говорю я слова отражению, как заклинание, способное вмиг изменить мир вокруг.

Начну, как говорят в умных книжках, с себя.

Первым делом – душ. Горячий, почти обжигающий.

Мне хочется прийти в себя, сделать себе ещё большее снаружи, чтобы унять боль внутри, но я понимаю: не сработает. Так это не работает, Вика.

Я медленно вытираюсь и лишь затем, облачившись в новое бельё, которое думала надеть для мужа, начинаю наносить макияж на лицо.

Рисую себя заново. Штрих за штрихом.

Тёмные тени, алые губы.

Так я выгляжу опасной. Что ж, Григорий, так и есть.

Я не собираюсь уступать тебе ни пяди из общего имущества. Не потому, что нуждаюсь в деньгах, потому что ты разрушил всё, что нам принадлежало. Просто приведя в нашу постель эту стерву.

Молодую, истекающую возбуждающими соками.

Меня снова начинает бить дрожь, и я стараюсь не думать о ней. Не вспоминать.