Агата Чернышова – Измена с прошлым. Не устоял (страница 3)
Глава 2
Я механически тянусь к выключенной конфорке.
Запах горелой овсянки, едкий и безнадёжный, заполняет пространство.
Запах моего утра.
Запах той самой крепости, в стенах которой только что произошло молчаливое, но сокрушительное землетрясение.
Вечера ждать уже нет смысла.
Катя всё ещё стоит в дверях, будто вкопанная.
Её телефон теперь зажат в обеих руках, как щит.
Её взгляд, полный паники, блуждает по кухне, цепляясь за всё, кроме моего лица.
— Я подвезу тебя в школу, — говорю я, и собственный голос кажется мне доносящимся издалека.
Ровный, деловой, без единой трещинки. Как будто я предлагаю коллеге совместную поездку на встречу.
Она резко дёргает головой, каштановые волосы падают на лицо.
— Нет. Спасибо. Я… я на автобусе.
— Катя, я всё равно еду мимо. Веру везу в сад.
Я уже беру ключи со стойки. Действия спасают. Автоматизм движений не даёт развалиться на части.
Она смотрит на меня, и я вижу борьбу в её глазах.
Стыд, желание сбежать, и что-то ещё… потребность говорить.
Тот самый мостик, который мы пытались построить все эти месяцы, теперь предстал в виде обломка, цепляясь за который можно утонуть.
— Ладно, — бормочет она, наконец, и это слово звучит как поражение.
Мы едем молча.
Вера на заднем сиденье весело щебечет о предстоящем концерте, тычет пальчиком в окно, показывая на собак и странные облака.
Её мир цел и ярок. Мой — расколот на тысячи острых осколков, каждый из которых вонзается при каждом вдохе.
Боковым зрением вижу, как Катя нервно теребит кисть руки. Она смотрит в своё окно, но видит не улицы.
— Я не искала её, — вдруг говорит она тихо, почти шёпотом, будто признаваясь в преступлении. — Она сама написала. В инстаграм. Месяц назад.
Месяц. Значит, письмо с фото не врёт. Значит, у них было время.
— И что? — мой голос всё так же ровен, и это пугает даже меня.
— Мы встретились. Один раз. В кафе. Она сказала, что вернулась. Что у неё всё плохо. Что нужна помощь. — Катя глотает. — Я… я не простила её. Не сразу. Это… странно. Она как чужая. Но…
«Но» висит в воздухе машины, густое и липкое.
— Но она же моя мама, — выдыхает она, и в этих словах — вся боль четырёхлетней девочки, которая звала и не дозвалась.
И в её глазах, которые она на секунду поворачивает ко мне, я вижу это.
Тот самый проблеск.
Надежду. Сомнение.
Жажду, которую я, сколько ни поила своей заботой, утолить не смогла.
Потому что источник этой жажды должен быть другим.
— Я сказала папе, — продолжает Катя, торопливо, как будто оправдывается. — Он тогда разозлился. Сказал, что она опять влетела в историю и хочет на шею сесть. Потом… потом он пошёл с ней сам разговаривать. Говорил, что устроит её на работу, чтобы она отстала. Только чтобы она от нас отстала. Он так сказал.
«Только чтобы отстала».
И теперь они стоят в светлом лобби и смотрят друг на друга как старые, близкие друзья, которых жизнь разлучила не по их воле.
Я чувствую, как что-то каменеет внутри.
Не гнев. Глубже. Холодное, беспощадное понимание.
— Ты могла бы мне сказать, Катя, — говорю я, и в голосе пробивается первая, тонкая трещинка.
Она снова отворачивается к окну.
— Она просила не говорить. Сказала, что ты… что ты не поймёшь. Что будешь против из-за женской ревности. Что ты не поймёшь.
Не пойму.
Ну конечно, нет. Бывшая появилась в жизни моего мужа просто потому, что ей больше некому помочь! Если так, то не её ли в том вина?
Четырнадцать лет назад она укатила в новую жизнь. Четырнадцать лет назад я заняла это место и теперь не собираюсь уходить в сторону, потому что кому-то «прищемило хвост»!
Я вспоминаю, слишком скоро, как Пашка говорил, что никогда ей руки не подаст. Я верила.
А сейчас?
— А папа? — спрашиваю и напрягаюсь. В плечах разливается каменная тяжесть.
— Тоже говорил не рассказывать, — выпаливает Катя, и я чувствую, как она приободрилась. Раз папа сказал, а он сильнее и умнее, то ему видней. Значит, она не виновата.— Что ты будешь переживать понапрасну. И что он сам всё разрулит.
О да! Он всё разрулит.
Как тогда, четырнадцать лет назад, когда его жизнь разлетелась на осколки.
Он и тогда пытался «разрулить» сам, замыкаясь в своей боли, пока я не протянула руку.
Теперь он снова «разруливает». Только я в этой схеме — уже не спасатель, а потенциальная помеха.
Чувствую, как во рту становится кисло, словно лимон жую.
— Всё, — резко говорит Катя, когда я подъезжаю к школе. — Спасибо.
Она выскакивает из машины, даже не взглянув на Веру, и почти бежит к входу, сгорбившись, как будто хочет стать меньше.
Я отвожу Веру в детский сад.
Целую её в макушку, вдыхаю её невинный запах, и он не приносит утешения, а лишь подчёркивает вкус во рту.
Сажусь обратно в машину, глушу двигатель. Тишина оглушает.
И тогда воспоминания накатывают волной.
Не те, светлые, о первых годах с Пашей.
А другие.
Как я впервые пришла в их дом — квартиру, пропахшую тоской и разогретым в микроволновке супом.
Его мама, Валентина Петровна, смотрела на меня с ледяной вежливостью, оценивая: «Не нашу ли тебе харч-ложку выгрызать собралась, девочка?»
А Катя… Маленькая, бледная Катя.