Афина Карстейрс – Поцелуй со вкусом тыквы (страница 3)

Я влюбляюсь, пока еду по главной дороге. Дружелюбные улыбки, которыми обмениваются местные, пересекаясь по пути, сказочная атмосфера в туннеле из деревьев, обрамляющих дорогу и отделяющих проезжую часть от тротуара. Проезжая по красновато-коричневым листьям и опавшим ягодам, я приоткрываю окно – и меня встречает запах кофе и корицы. В конце дороги я включаю левый поворотник, делаю глубокий вдох и с предвкушением направляюсь к ферме «Золотой лист».

В реальности ферма так же очаровательна, но ей определенно не хватает немного ухода.

Сарай выглядит еще более разбитым, чем на фотографии, снаружи он окружен пожухлой травой и брошенным инструментом. Дальше аккуратными рядами стоит еще не созревшая кукуруза.

Справа расположено главное здание фермы, которое точнее было бы назвать лачугой. Синяя краска на нем облупилась, а белая полуразрушенная дверь распахнута настежь. Между амбаром и строением виднеются тыквенные поля с великолепным разнообразием янтарных, ярко-оранжевых и кремовых тыкв с зелеными крапинками. Некоторые из них размером с шину моего авто, тогда как другие не больше новорожденного младенца. Вьющиеся виноградные лозы оплетают каждую, как будто защищают их от непогоды и помогают расти.

До моего слуха доносится довольное блеяние козла, но в воздухе чувствуется лишь аромат тыкв и свежести. Меня переполняет чувство удовлетворения, пока я пялюсь в пространство.

Я улыбаюсь про себя, вылезая из машины и отправляясь бродить по окрестностям. Я представляю себе, как собираю тыквы со своими будущими детьми, их улыбки и беззаботный смех, когда они все вместе поднимают одну из самых больших тыкв, заставляют меня чувствовать полноту жизни. Детьми, которых отнял у меня человек, желавший получать все, не отдавая ничего взамен.

Вблизи амбар ничуть не лучше, чем на первый взгляд. Синяя и красная краска давно облупилась, оставив после себя застарелые, влажные коричневые следы, и хотя одно из боковых окон разбито, но никто даже не попытался заделать его. Любопытствуя, я захожу в открытую дверь, желая увидеть, что внутри.

Сарай выглядит так, словно когда-то в нем располагалось сельскохозяйственное оборудование: в нем могут поместиться как минимум два больших трактора. Несмотря на то что свет осеннего солнца льется через разбитое окно, помещение остается погруженным в жутковатый мрак, в каждой щели которого прячется призрак. По потрескавшемуся деревянному полу разбросаны инструменты, а в каждом углу свалены укрытые от непогоды тюки сена. Над головой виднеется импровизированный балкон из потрескавшихся досок, на изношенных перилах по краям не хватает нескольких планок. Мое сердце бьется учащенно, когда я перевожу взгляд на дальний конец, где, кажется, множатся тени.

– Ладно, Рен, – шепчу я себе, – возьми себя в руки, никто не выскочит и не нападет на тебя.

Скрип половиц, разрывающий тишину, заставляет сердце биться быстрее. Хотя потенциал амбара очевиден, это не мешает мне видеть его таким, каким он предстает сейчас… чертовски жутким. Никакая наука не убедит меня в том, что звуки, которые я слышу, – это не эхо шагов призрака или что солома, которая скользит по моим ногам, – это не набивка притаившегося в углу злого пугала.

– И-и-итак, пора валить, – бормочу я.

Как только я делаю шаг назад, чтобы уйти, боль пронзает мое тело – и я кричу, пока не начинает саднить горло. Рефлекторно я закрываю глаза и начинаю дико размахивать руками, надеясь уберечься от очередной атаки злого духа.

И лишь когда глубокий голос произносит:

– Что за хрень? – я осмеливаюсь открыть глаза. Я все еще кричу, когда мой взгляд встречается с двумя раскосыми глазами с прямоугольными зрачками, и громкое блеяние разносится по проклятому амбару.

С каждым моим криком козел напротив меня блеет так громко, будто это я его укусила.

Очередной мой отчаянный шаг в сторону заканчивается тем, что одна нога у меня цепляется за другую – и я лечу к земле. Что-то с грохотом падает; и как раз в тот момент, когда я готовлюсь к удару о землю, сильная рука обхватывает меня за талию, останавливая падение, и последний крик вырывается у меня, когда мои ладони натыкаются на твердую, словно камень, грудь и мускулистую руку на перевязи в ярко-оранжевом гипсе.

Все вокруг вновь погружается в жуткую тишину, и даже страшный козел не осмеливается издать и звука.

Мой мир, кажется, останавливается, когда я смотрю на мощную грудь, обтянутую хлопковой футболкой. Пытаюсь осмыслить все, от этого проклятого козла до груди незнакомца, – такое ощущение, будто все это уместилось в одну секунду, столь краткий промежуток времени, что я чувствую все и одновременно ничего.

– Вы в порядке? – спрашивает глубокий голос без особой заботы в тоне.

– Ага, – шепчу я, мое дыхание облачком ударяет его в грудь.

– Тогда прекращайте хвататься за меня.

Только тут я понимаю, что его рука исчезла с моей талии и единственное, что удерживает нас в такой близости, – моя рука, сжимающая его футболку, надетую под знакомой мне клетчатой рубашкой.

Я отскакиваю назад и пытаюсь незаметно стереть покалывающее ощущение в талии, а он потирает грудь.

Когда я поднимаю взгляд на своего спасителя, то оказываюсь лицом к лицу с одним из очень разозленных братьев Финч, но с рукой на перевязи.

– А теперь можете сказать мне, какого черта вы делаете в моем сарае?

Глава 3

Ее прикосновения не раздражают меня, и это бесит меня.

Есть что-то в том, как она хватается за мою рубашку, словно за спасательный круг, что-то такое, отчего мне хочется держать ее и дальше, пока она не будет в порядке. Вот почему я так благодарен, когда она отскакивает, увеличивая столь необходимую дистанцию между нами. Я осторожно двигаю плечом, чтобы облегчить вспышку боли, накатившую, когда я поймал ее, и поправляю съехавшие очки.

Она встряхивает головой, каштановые кудри разлетаются от лица, оно суровеет, на нем проявляется раздражение, и если бы не это, то оно было бы приятно на вид.

– На самом деле вопрос должен звучать так: какого черта ваш козел цапнул меня за задницу? – огрызается она, свирепо глядя на Эмилио.

– Эмилио не кусается, – отвечаю я безучастно.

– Ну, у меня на заднице есть след, доказывающий, что это полная чушь.

У нее над губой есть родинка, которая постоянно притягивает мое внимание. Вероятность того, что у кого-то есть родинка именно там, составляет примерно один к четырем сотням, что дает менее одного процента.

Я цепляюсь за факты, когда мне не по себе. А мне вдруг становится сильно не по себе.

– Что вы делаете в моем сарае? – снова спрашиваю я, оглядываясь в поисках топора, который уронил, пытаясь остановить ее падение.

Она хмурится, темные брови опускаются к медово-карим глазам, которые даже в тени старого амбара блестят, как драгоценные камни на солнце.

– Дверь была открыта, – отрывисто отвечает она.

– Значит, вы просто решили войти сюда, даже несмотря на то, что это место вам не принадлежит?

– Дверь была открыта, – нетерпеливо повторяет она.

– И что это меняет?

Она поджимает губы, и я наблюдаю за этим с таким вниманием, какое проявляю лишь по отношению к фактам.

– Ничего.

– Именно. – Я делаю шаг в сторону и иду к дверям. – Так почему же вы все еще тут?

Ее медовые глаза вновь вспыхивают, бровь приподнимается, и мне на ум сразу приходит то, что сказал Сэм пять лет назад: «Иногда, Огги, важно не то, что ты говоришь, а как ты это говоришь».

– С вами всегда невозможно разговаривать? – требовательно спрашивает она.

– Я аутист, мне сказали, что это в моей природе.

– Если вы аутист, это не значит по умолчанию, что с вами невозможно разговаривать.

– Ну, тогда, полагаю, все дело в моем очаровательном характере. – Я провожу рукой в сторону двери. – После вас.

Она делает шаг, но запинается, как только Эмилио блеет на нее. Она настороженно смотрит на козла. Когда Эмилио блеет еще раз, она, сверкая прищуренными глазами, тычет в него пальцем:

– Не смей блеять на меня так, будто это я тебя облапала. Я не приму ничего, кроме извинений, мистер. До тех пор ничего не желаю слушать.

– Как вы вообще подпустили его так близко, что он вас укусил?

Она поворачивает голову в мою сторону:

– Думаете, я подпускала его, чтобы он меня укусил? Он вошел в сарай, когда я стояла спиной к дверям!

– Что вновь заставляет меня задуматься, почему вы вообще оказались в сарае.

– Я… – Она замолкает и фыркает, как ребенок, прежде чем протиснуться мимо меня и выскочить из сарая.

Мои брови сходятся к переносице, и я перевожу взгляд на Эмилио, который смотрит в ответ своими большими глазами: «Серьезно, я ведь все правильно понял, да?»

Эмилио блеет, и, как я понимаю, это означает: «Женщины, да?»

Вздохнув и покачав головой, я беру свой топор и неохотно следую за ней.

Она идет к черному внедорожнику, который и привлек мое внимание, когда я возвращался с поля.

Баш выбирает этот момент, чтобы выйти из моего кабинета, и тут же улыбается незнакомке так, что я ускоряю шаг, чтобы нагнать ее.

– Ну, привет, – улыбаясь, он протягивает ей руку. – Я Себастьян, один из владельцев фермы «Золотой лист», но, прошу, зовите меня Баш, все меня так зовут. Рад знакомству.

Хмурое выражение мгновенно исчезает с лица женщины, и появляется улыбка, от которой у меня в груди становится тесно. Я поражаюсь, как быстро беспричинная злость на меня сменяется приветливостью по отношению к моему брату, которого она видит всего лишь пару секунд.