Афанасий Салынский – Пьесы (страница 38)

М и ш а. А за лапу! У меня дед, бывало, придет в лес, найдет берлогу, возьмет медведя за лапу и говорит: «А ну, пойдем, миленький, пойдем в милицию!» Медведь орет, как пьяный мужик, но следует.

Л и д а. Ой! Это правда?

М и ш а. Х-хм. Врать стану! Лид, неужто вот этот голый жизнерадостный ребенок на карточке — ты?!

Л и д а (вырывает альбом у Миши из рук и бьет им его по башке). Бессовестный!

М и ш а. Но, но, гвардейцев бить!

Миша и Лида понарошку начинают бороться. Лида повалила Мишу на диван, колотит его кулачком.

Л и д а. Вот тебе, вот тебе, вральман!

М и ш а. Карау-у-ул! Наших бьют! (Одним маневром переворачивает Лиду и прижимает к спинке дивана.) Смерти или живота?

Их лица сближаются, они тянутся один к другому губами, но, заслышав предупреждающее покашливание, отпрянули к спинке дивана.

Входит  м а т ь.

Л и д а. Мама! А Мишка обманывает меня и балуется!

М а т ь (выкладывает хлеб из сумки). Это ж основная обязанность мужчин, доченька. (Вешает пальто. Трещит пальцами.) Н-ну, чем мы будем потчевать гостя?

Л и д а. Придумаем чего-нибудь.

М и ш а. Ничем меня и потчевать не надо. Я сыт. Нас хорошо кормят. На убой. Вон Лида знает…

М а т ь. Мало ли как вас там кормят, и мало ли что Лида знает! А ну (она подает Лиде бидончик), лётом на рынок за молоком! Мы сварим мамалыгу.

Л и д а. Есть, товарищ начальник. (Убегает.)

М а т ь. Вы ели когда-нибудь мамалыгу?

М и ш а. Н-нет. Не доводилось.

М а т ь. Даже не знаете, что такое мамалыга? А ранены уже два раза?

М и ш а. Третий раз.

М а т ь. Третий? А лет вам сколько?

М и ш а. Девятнадцать. Двадцатый. Летом двадцать первый пойдет.

М а т ь. Да-а, нечего сказать, насыщенная молодость! Окопы, госпиталь, окопы…

М и ш а. Что же делать? Время нам выпало такое… Может, за нами людям будет легче?

М а т ь. Может быть, может быть… (Пробует растопить печку — не получается.) Дрова сырые, погода гнусная, время ужасное…

Миша берет секач, колет какие-то жалкие дощечки на лучинки, подбирает бумажку с пола, рвет на клочки, поджигает. В печке занимается огонь. Мать и Миша смотрят на огонь.

Девятнадцать лет! В таком возрасте по вечеркам, по клубам, танцевать, веселиться.

М и ш а. У нас танцевать не умеют. У нас пляшут. Вы что-то хотите сказать, так говорите.

М а т ь (треща пальцами). Не сказать, а спросить. Как бы это поделикатнее?

М и ш а. А вот ловчить и вилять у нас не любят. Валят напропалую.

М а т ь. Напрямую. Это хорошо. Я как-то разучилась со своим бывшим мужем напрямую… Миша… Лидка стала какая-то ненормальная: спит плохо, на меня покрикивает, то хохочет, то молчит… Миша, у вас ничего такого?

М и ш а. Нет!

М а т ь. Не сердитесь на меня. Лидка — все, что у меня осталось. Постарайтесь понять. И поберегите ее. Душонка у нее как распашонка… Всяк может отпечатки пальцев оставить…

М и ш а. Я понимаю.

М а т ь. Надо было по-другому это сказать, но раз уж прямо велели…

М и ш а. И правильно. И добро… У вас муж, случаем, не милиционер?

М а т ь. А как вы догадались?

М и ш а. Да вы насчет отпечатков пальцев как-то к месту ввернули…

М а т ь. Господи! О чем мы говорим! Миша, не сердитесь на меня, не сердитесь… И у матери ум с сердцем не всегда в согласии… Издергалась, извелась за войну. Поглупела, видать… Муж-то нас бросил. Мы все прожили… О чем это я опять?.. Эх, Миша, Миша! Любовь, мечты, романтика — все это славно, все это прекрасно, да не время… не вовремя… Ну, еще неделя, месяц… Потом что? Разлука, слезы, горе… Положим, любви без этих прелестей не бывает. Положим, вас ранят еще раз и вы вернетесь. Какое у вас образование?

М и ш а. Семь групп.

М а т ь. А специальность?

М и ш а. Солдат.

М а т ь. Вот видите, вот видите! И Лида еще институт не кончила… Так будьте благоразумны…

М и ш а. Есть быть благоразумным. (Направляется к вешалке, пробует надеть бушлат.) Я и в самом деле до сего дня не думал, как и что у нас… Это как свет после ночи… сам собою пришел — и наступил день… Оказывается, за все надо нести ответственность, расплачиваться муками даже за то, чему еще и названия нету…

М а т ь (уткнувшись в плечо Миши лицом). Дети вы мои, дети! Простите меня, Миша! Простите, если можете… И Лидке о нашем разговоре не говорите. И не уходите, пожалуйста, не уходите… Лидка звереныш чуткий… А вот и она!

В комнату влетела  Л и д а, ставит бидон, раздевается, падает на диван.

Л и д а. Ф-фу, мчалась! Автомобиль чей-то своротила! (Смотрит на Мишу, на мать.) Что случилось? Вы повздорили?

М а т ь. Ничего не повздорили. Разговаривали тихо-мирно.

М и ш а. В основном про мамалыгу. Выяснилось: она все равно как картофельная драчена, только мамалыга варится из кукурузы…

М а т ь. Представляешь, человек никогда не ел мамалыгу!

Л и д а. Да! Он медвежатиной всю жизнь питался.

Старый длинный штакетник, за ним тенями проступают силуэты домов. Л и д а  и  М и ш а  неторопливо шествуют по улице. Миша курит.

Л и д а (палкой трещит по штакетнику, напевая). Вредный, вредный сибирячок-снеговичок! Крепкий, крепкий у сибирячка табачок. Саморуб. Складно?

М и ш а. Поэт!

Л и д а. Запоминай! Город наш запоминай, меня, песню мою… А то уедешь и забудешь.

М и ш а. Не забуду.

Л и д а. Как знать?

М и ш а. Сказал — не забуду, сталыть, не забуду!

Л и д а. Бу-бу-бу-бу! Какой ты все-таки, Мишка, сердитый, вредный!

М и ш а. У нас вся родова такая. Медвежатники мы.

Л и д а. Ты так и не скажешь мне, медвежатник, о чем вы с мамой говорили?

М и ш а. Так и не скажу.

Л и д а. Боец! Умеешь хранить тайны! Настоящий боец! А раз настоящий, развлекай меня, как положено на свиданиях.

М и ш а. Как это «развлекай»? Я те клоун, что ли?

Л и д а. А мне какое дело? Положено развлекать? Положено. Устав знаешь? Выполняй!