Афанасий Салынский – Пьесы (страница 12)

О к а т ь е в. Робеспьер? Нет, наивный, добрый человек! Он проповедует идеальный, гармоничный мир людей, природы, солнца и света. Задумал парк в центре поселка! Жители уже копают ямы под деревья. Всю землю он видит зеленой, свежей, нарядной!.. И людей — просветленных, объединенных взаимной любовью, дружбой, братством.

А л я. Дружба, любовь?! Да он же провоцирует, ловит на ошибках, запугивает…

О к а т ь е в. Разве?.. Нет, нет, комитетчики подстраивают ловушки только вредным людям… Но в этом нет ничего дурного.

А л я. Ты — политическое дитя! Где тебя выдерживали в дни революции? В каком инкубаторе? Вообще — кто ты?..

О к а т ь е в. Сколько страданий доставлял мне этот вопрос — кто я? Началось еще с университета. Вокруг меня были умники, бывшие рубаки, заядлые картежники, дураки законченные, наконец, или просто хорошие ребята. «Хороший парень» — это ведь тоже лицо. А меня мучила мысль, что я — никакой! Движущаяся пустота. Мне казалось, что не на меня люди смотрят, а сквозь меня. Будто я бестелесное ничто. Или идут сквозь меня, если я в толпе. Дырка в толпе!.. И все это — до встречи с Шишловым. Он душу в меня вдохнул, дал мне силу, облик.

А л я. Как странно… Такая мысль тебя гложет! Но я люблю твое лицо. В нем столько загадочного, милой незавершенности… Ты просто не знаешь, какой ты чудный.

О к а т ь е в. Фантастика. Меня можно любить?

А л я. Безумно!

О к а т ь е в. Разве что. (Целует ее.)

А л я. Алешенька…

За окном послышались шаги.

Пусти… (Притушила лампу.)

Окатьев смотрит в окно.

О к а т ь е в. Прошли за угол. Двое или трое.

А л я  и  О к а т ь е в  стоят в затемненной комнате. Вдруг раздались крики, потом выстрелы. Аля, с браунингом в руке, выскочила из дома. Вслед за ней — Окатьев. Через некоторое время они возвращаются с  М о ж а р е н к о в ы м.

М о ж а р е н к о в (прижимает руку к груди). Ушел… Догадался, что засада…

А л я. Какая засада?

М о ж а р е н к о в. Чекисты в переулке дежурили. Я — с ними. А тот, гад, похоже, по твою душу приходил…

А л я. По мою душу? Но почему стреляли?

М о ж а р е н к о в. Он и стрелял. В темноте, а без промаха. Даже удивительно… свой, из поселковых… Вишь… стало быть… а я-то думал — слегка… Нет, знать, сильно зацепило… (Падает.)

Аля и Окатьев бросаются к Можаренкову.

А л я. Кто стрелял?! Кто? Авдей Михалыч! Родной…

Плавная мраморная лестница с одной-двумя колоннами и зал с огромным камином и измятой люстрой, свисающей беспомощно с потолка. Здесь, в доме, принадлежавшем помещикам Сюзяевым, помещается и штаб шишловского комитета. Гремит духовой оркестр, которым дирижирует  М ы с л и в е ц. Ж и т е л и  п о с е л к а — возле дома и непосредственно в зале, там, где распоряжается  Ш и ш л о в. Громкий говор, общее движение. Слева, мимо колонн, на тачках, по доскам, положенным на землю для тачечного колеса, везут глыбы гранита. Везут мужчины и женщины. Даже дети и те впрягаются в тяжелые тачки вместе с родителями. Вверху, под капителями колоннады — красный кумач, а на нем белыми буквами: «Даешь рай на земле немедленно!» Среди людей, толпящихся в зале, мы видим, кроме Шишлова, еще и  А л ю, О к а т ь е в а, Ф р я з и н а, А г а ф ь ю  Ю р ь е в н у, Н а д е ж д у  К л е м е н т ь е в н у, М ч и с л а в с к о г о, С а д о ф ь е в у, С е р г е я  В а р ф о л о м е е в и ч а. Жители и дачники поселка Птюнька работают в этот субботний день, отдают свой энтузиазм делу, которое задумал Шишлов. Тут же и ближайшие помощники Шишлова — М л а д е н ц е в  и  Б у л ь-Б у л ь. Все — и простые люди, и дачники — оделись как можно проще, потому что работа у всех грязная. Везший тачку с глыбами гранита  м у ж и к  случайно опрокинул ее набок, тачка сошла с доски. Мужик чертыхается, оставляет тачку и бежит в дом. Подбегает к Шишлову.

П е р в ы й  м у ж и к. Да на черта мне твой рай! Вон, тачка уже не идет… Пятую везу. Как собака выдохся. (Тяжело дышит.)

В е р х о р у б. Кишка, знать, тонка! Поменьше нагружай. Это ж одно удовольствие — сообща работать!

В т о р о й  м у ж и к. Зачем такую громаду Можаренкову? Помер — и земля ему пухом!

В е р х о р у б. Так то ж монумент, братцы! Памятник герою!

Ф р я з и н. Очень, очень велик монумент. Вообще-то, хоть товарищ Можаренков и был революционер, и я его уважал…

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а (поддерживает мужа). Куда ему! Под самые облака. Это ж тридцать метров! И какой дурак удумал?

Ш и ш л о в (как и все, запален работой). Осторожней, мадам Фрязина. Тут думал не дурак, а скульптор. (Показывает чертежи и эскизы, потрясает ими в воздухе.) Тридцать метров, ну и что! Такому герою гражданской войны, как Можаренков, можно было бы и пятьдесят! Свою грудь, можно сказать, подставил, чтобы спасти хорошего человека, Алевтину Батюнину.

Кто-то в толпе мужиков и баб захохотал.

Н а с т я. Это она-то хорошая! Обобрала весь поселок, а он ее грудью закрыл!

Ш и ш л о в. Тише!

П е р в а я  б а б а. Теперь она к тебе, Шишлов, жмется! Известно, выгоду ищет!

Ш и ш л о в. Вся ее выгода — работать день и ночь!

Н а с т я. Как она днем работает — это мы видим, а вот ночью.

Толпа хохочет.

Ш и ш л о в. Стыдно, товарищи! Больно слушать вас… Да как вы смеете оскорблять человека по одним только дурным догадкам?! Вот люди, а! Может, устали? (Громко.) Перекур!

В е р х о р у б. Отдохнуть — оно не мешает… Все ж каменоломня-то, карьер, как-никак, отсюда две версты.

П е р в ы й  м у ж и к (с благодушным смехом). Мы уж такие стали прозрачные, что только в рай и годимся!

Ш и ш л о в. Братцы, да я же — за вас… Я всех вас люблю!

Н а с т я. Полюбил волк кобылу, оставил хвост да гриву!

В е р х о р у б. Ой, Настя, у тебя-то, кроме хвоста, много чего осталось!..

Н а с т я. Не трожь! Не твое, папкино-мамкино!

П е р в ы й  м у ж и к (свертывая «козью ножку»). Дотянем ли до твоего рая-то?

Ш и ш л о в. Дотянем! Земля быстрей вертится — я земную ось дегтем смазал.

Толпа хохочет.

Вы мне покажите такую карту, где встретишь поселок Птюнька! Нигде нет. А станет он на весь свет знаменитым. (Оркестру.) Музыка!.. Танцуйте, товарищи.

В е р х о р у б. Айда, Настя!

Все танцуют.

Ш и ш л о в. Павел Николаевич! (Подходит к Фрязину.) Видите, люди работают с душой, но устают. Пришлите-ка вы сюда десяток-полтора своих рабочих с фабрики.

Ф р я з и н. Извините, дать рабочих я не могу. Срочный заказ. От государственной организации.

Ш и ш л о в. Значит, процветаем, Павел Николаевич?

Ф р я з и н. Какое там процветание! Заказ дали, а гоним одни каркасы для стульев, кресел, диванов. Обивки нет! Требую — не шлют. Также и фурнитура, гвозди всякие, скобки, шурупы, крепления. Требую, требую, требую, пишу, звоню… Опять-таки не шлют. Или с запозданием на два-три месяца. Я ничего не имею против государственной промышленности! Хотите меня задушить?! Нате, пожалуйста, душите. Только не рвите по ниточкам мои нервы. До революции у меня было несколько мебельных фабрик. Если мне не вовремя пришла фурнитура или, скажем, не доставили ткань, обивочный материал, я мог разорить предприятие, которое проявило это безобразие! По судам мог затаскать. А теперь… Вы думаете, сами государственные предприятия лучше меж собой кооперируются?

Ш и ш л о в. Вы хотели бы вернуться на капиталистические рельсы, Павел Николаевич?

Ф р я з и н (машет руками). Да что вы, батенька! Рельсы… Дожить бы дни свои.

Ш и ш л о в. Как дожить! В своей, простите, берлоге или вместе с обществом? Я ведь к чему это: все же вы дайте людей, Павел Николаевич. Я хочу, чтобы энтузиазм не остывал, чтобы штурмом… Вывезти весь камень из карьера на площадь для памятника, понимаете?

Ф р я з и н. Я уже вам сказал, дать рабочих я никак не могу.

Ш и ш л о в. А фабрику вы иметь хотите?

Ф р я з и н. Какую? Я имею свою фабрику. И больше ни о каких фабриках не мечтаю.

Ш и ш л о в. Вы полагаете, что фабрика надолго останется за вами? А ваши плутни с налогами государству? (Вынимает из своей сумки документы.) Все заактировано. Вы наскребли каким-то образом необходимые деньги, вывернулись. И я не отправил тогда эти документы по инстанциям. Пожалел.

Ф р я з и н. Благодарю вас, сердечно благодарю, Иван Лукьянович.

Ш и ш л о в. Представьте, если бы на моем месте был какой-нибудь сухарь, человек «от» и «до». Он стер бы вас в порошок и смахнул со своей ладони, развеял по ветру. Все, как говорится, аудиенция закончена. Идите и договаривайтесь со своими рабочими.

Ф р я з и н  уходит вместе с  А г а ф ь е й  Ю р ь е в н о й.

А л я (подходит к Шишлову). Ты не находишь, Иван, что весь этот энтузиазм жителей дутый, казенный?