Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 9)

Даэн подошла ближе, поводя раскрытой ладонью над его грудью, где остались метки от когтей духа. Меж ребер старика под кожей мучительно медленно наливалось темнотой мертвое сердце.

Выпитые не должны просыпаться, Птицы. Запомните раз и навсегда.

Вновь помолившись, Даэн вынула Крыло и, закрыв глаза, вонзила его точно туда, где обрастал вязкими нитями тьмы бывший когда-то теплым огонек сердца. Черная энергия, высвободившись, попыталась дотянуться до Птицы, но та легко отмела ее в сторону, и она растворилась в пространстве. Женщина вынула клинок и стряхнула багровые капли с лезвия одним движением. Не гляди, Даэн из Фаулира. Твой-то бог, может, и отпустит, только ты сама себя никогда не простишь.

Морозный воздух наполнил легкие и выстудил их. Желанная свежесть накрыла с головой, да так, что Даэн чуть было не потеряла сознание. Кажется, за эту ночь она впервые вдохнула по-настоящему. Сквозь пушистые взбитые облака тускло проглядывали бледные звезды — и прямо над головой ярче всех мерцала одна, льдисто-голубая, холодная словно замерзшие до самого дна озера. Боги прокляли тот день, когда ты появилась на небе и дала жизнь этим тварям.

Из темных сеней вышли Меред и Атеа. Вторая была невероятно бледна, и ее здорово потряхивало. Даэн показалось, будто Лебедь постарела на два десятка лет за эту ночь — и почему-то радости от того не ощущала. Меред, поддерживающая подругу под локоть, казалась такой же спокойной, как и всегда, да только Даэн знала, что все теперь для них будет иначе. Птенцы выросли. И первый полет стал очень болезненным — как и у всякой птицы.

— Идемте. Пойдем от центра на восток, к лесу, а затем обойдем кругом. Будем искать следы в домах.

Ветер поднимал снег с земли, закручивал мелкие белые пылинки в целые вихри и узорные завитки. Тонкое покрывало, наброшенное рукой зимы на поля и тропки, блестело, искрилось под лучами луны. Маленькие кособокие домишки спали, прижимаясь друг к другу, словно замерзшие побитые щенки. В некоторых окошках, несмотря на поздний час, все еще теплились лучины, и сердце, замечая крохотные огоньки за выкрашенными морозными узорами стеклами, радовалось. Значит, не тронули. Значит, бог уберег, укрыл их в эту ночь. Это — твоя ладонь ли, тот, кто отпускает грехи?..

На севере, ближе к горам, лучины не горели ни в одном из трех дальних домов.

На своих крыльях Птицы Келерии унесли к богине девятерых, чтобы ни один не очнулся мертвым, ведомый темной злой силой.

Атеа унесла старую женщину и ее мужа — даже в тот миг, когда беда пришла в дом, старик заслонил собою жену.

Меред передала в руки Хартанэ молодую девушку, носящую под сердцем дитя, и ее мать, которая пыталась защитить младших — за это дух изодрал ее в клочья на глазах у дочери и лишь потом высушил до дна.

Даэн освободила четверых детей, самому старшему из которых было семь лет. Мальчишка спрятал сестер под одеяло и шептал им сказки, покуда дух шел к нему через комнату, расплетая вокруг собственного тела темные нити.

Девять.

Прости меня и дай мне сил простить себя, кто бы ты ни был.

К Лореотту они уходили в молчании, и каждая несла на сердце тех, кому дала волю.

========== Глава 4. Речной народец ==========

Вдоль берега замерзшей речушки стройным рядом тянулись невысокие молодые ивы. Укрытые инеем тонкие ветви, покачиваясь на ветру, тихонечко звенели, словно стеклянные колокольчики в домах городской знати — разве что этот звук был тише и тоньше. Золотые и медно-рыжие былки сухой травы выныривали из-под снежного одеяла и искрились все тем же узорным кружевом льда. В лесу стояла тишь — лишь изредка слышался тихий треск да шелест крыльев. Птицы Гарварны с приходом зимы редко переговаривались: уж лучше голову под крыло прятать да в теплом дупле сидеть, чем на ледяном ветру крылышки тонкие морозить. Песни и до весны подождут.

Лед, сковавший реку, был прочным. Мара, внимательно оглядевшись по сторонам, еще раз припомнила дорогу. Все верно: вон и темные силуэты сосен в бору на востоке, а впереди, на другом берегу — три поваленных дерева. Стало быть, все-таки она вышла к нужной реке. Теперь — идти по берегу на запад и не глядеть на тропы, что расходятся во все стороны: ни одна из них не приведет ее туда, куда нужно. А вот вода — поможет.

Поразмыслив, ведьма усмехнулась чему-то своему и ступила на гладкую зеркальную поверхность, чуть запорошенную снегом. По льду она не гуляла давным-давно, и сейчас, постоянно оскальзываясь, чувствовала себя маленьким ребенком, которому такая прогулка — забава да и только. Холода ведьма не ощущала, а потому наслаждалась стылым воздухом и зимним тихим покоем

Белые деревья, белая земля, белое небо. После Ночи Сна мир за считанные дни оделся в снежный легкий саван, и тропы, знакомые с детства всем деревенским ребятишкам, затерялись, пропали, словно кто-то в горсть их собрал да с лукавой улыбкой в карман упрятал. Фаулирская малышня теперь за ограду и носа не показывала — зато на площади у колодца выросли снежные горки и крепости, а в садах постоянно звучал заливистый хохот. Коль в лес нельзя — другое место для игр найдем.

Мара покинула свой дом неделю спустя. Несколько ночей подряд она не смыкала глаз, выискивая в старом сундуке карты и древние свитки, где было хоть что-нибудь о былых Изломах. Записей сохранилось совсем немного — проще иголку в стоге сена разыскать, чем хотя бы пару строчек о давних зимах найти. Мара хмурилась, качала головой и вновь искала, да толку в том не было.

В заплечную сумку набралось совсем немного вещей, да еды на первое время. Ранним утром, когда еще и светать не начало, ведьма вышла на крыльцо, полной грудью вдыхая колючий морозный ветер. За спиной остался темный проем двери, где в полумраке виднелись размытые контуры уютной комнаты. Даже тихий скрип петель казался родным, уютным… Мара заперла дом на ключ, а ключ подвязала к связке амулетов на груди — кто его знает, как там заплетет дорогу Бессмертный.

Кошка ушла еще накануне. Вечером они долго сидели с ведьмой и говорили обо всем на свете. Молчали. Глядели друг на друга, думая о чем-то своем. Ширра не спрашивала ни о чем, не отговаривала, не злилась и не осуждала — просто сидела на коленях Мары и грела ее теплом своего маленького тела. Зачем еще нужны кошки, думалось ей. Только боги знают, когда еще ведьме достанется потом хоть толика живого тепла… А ведьма чесала ее за ушами, гладила мягкую пепельную шерстку и думала примерно о том же: когда еще доведется Ширре ощутить человеческую ласку. А когда зимняя длинная ночь опустилась на землю и сгустилась в замерзших колодцах, кошка мягко спрыгнула с колен Мары и неспешно потрусила к двери. Ведьма тоже не спрашивала ни о чем: ни о том, куда теперь пойдет Ширра, ни о том, затаила ли она обиду, ни о чем другом. Лишь отворила дверь — и зверек, махнув на прощание пушистым хвостом, скрылся в темноте.

Мара не знала, где сейчас бродит несносное животное, делившее с ней кров несколько лет — знала лишь, что все с ней в порядке. Может, подалась в окрестные деревеньки, может, прибилась к стае полудиких лесных котов, удравших из своих домов и теперь живущих вольной жизнью. Пусть зима будет тяжелой — Ширра точно не пропадет.

Замерший мир казался сказочным, кружевным. Серебряные узоры, заплетающиеся в паутину ветвей над головой, искрились под светлым небом, словно Стеклянные Сады — Мара слышала об этом чуде давным-давно, еще от матери. Где-то в забытом эльфийском городе, где лишь ветра теперь гуляют меж белокаменных изящных дворцов и галерей, мастера создали деревья из тончайшего стекла. Свет солнца переливался на резных листьях, отражался тысячей радуг — а по вечерам, когда в садах зажигались цветные фонарики, стекло начинало сиять подобно небу над северными далекими горами. Должно быть, это было сказочно красиво… Да только ведьма всегда считала, что нет ничего краше того, что создано рукой богов.

Узкая речушка петляла меж невысоких берегов, и кое-где из замерзшей воды выглядывали обледенелые камни. Идти по ним было невероятно сложно — не раз и не два Мара с тихой руганью оскальзывалась и падала, но с поверхности реки не сошла. Скоро река круто повернула направо, в самую чащобу, и ведьма заторопилась: Семиречье уже совсем близко.

Никто уж и не знает, сколько веков назад на месте, где семь рек сплетались в сеть, и стремительные течения схлестывались в завораживающем танце, появилось маленькое селение — и никто не знает, как местные умудрились все эти годы прожить практически в полной изоляции от мира. Семиречье не посылало караванов в столичные города, не вело торговли, не платило никаких налогов в казну — уж больно диким и чудным было селение. Добраться до него, не заходя в лес, было невозможно, а местные жители ревностно охраняли свой дом и практически никого не пускали в него. Разве что тех, кто делит с ними лес.

Вскоре за темными стволами показался просвет. Мара, наклонившись под низкой замерзшей аркой ветвей, вышла на узкую опушку и огляделась. Далеко виднелись высокие разлапистые ели, ощетинившие темно-зеленую колючую шерсть, а прямо под ногами растекался зеркалом лед. Откуда-то из чащи на опушку выворачивали петли замерзших рек, и ведьма ясно видела, где воды встречались — цветные течения не сливались в одно, и граница меж ними, скованная льдом, была четко видна. Громадные березы и осины, росшие по берегам, перегибались через речную гладь, словно мостки от берега к берегу. А мостков в Семиречье было предостаточно.