Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 10)

Островки земли, бессчетное множество которых выглядывало изо льда, соединяли деревянные мостики — самые разные: высокие и изогнутые, словно гибкие кошачьи спинки, ровные и старые, залатанные свежими досками, низкие, с перилами и без. Сквозь высокие стены полудиких садов проглядывали углы домов на крепких сваях — по весне половодье разливалось так широко, что часто подтапливало жилье семиреченцев, и долгая жизнь на водах кое-чему их научила. Снега почему-то здесь лежало вовсе мало, и пятна пожухлой травы выглядывали вдоль берегов. Мара выбралась к одному из мостиков и, осторожно ступая, перешла на первый островок.

Ни частокола, ни плетней — только камыш да высокий осот вместо оград. Мара бегло осмотрелась, выискивая среди деревьев и речных улочек дом, нужный ей. В Семиречье ведьму знали и встречали радушно, в особенности семейство Ялуши.

Говорят, что раньше на излучинах рек стояли целые города на бревенчатых сваях, уползающие прямо в воду с берегов. Днями и вечерами меж ними ходили плоскодонные лодки с фонариками на носах, и жители перебирались по воде, словно по улицам. Селяне, живущие в простых окрестных деревнях, сторонились таких излучин: уж больно странным казался речной народец. Глаза круглые, громадные да бесцветные, словно у рыб, в темноте светятся; сами росточка невысокого, быстрые и проворные; ребятишки, купающиеся в реках, потом рассказывали взрослым, что видели у детей речного народца чешуйки на спине вдоль позвоночника. Про девок совсем уж дивные байки сказывали — будто бы они дочери водяных и русалок, и могут мороки наводить на людей…

Семиречье мало походило на город русалок из легенд и небылиц — скорее на бедный рыбацкий поселок, отличающийся от других разве что домами да расположением. В низине над домами тянулся дымок из труб, где-то раздавался мерный стук — кто-то из жителей рубил дрова, откуда-то из сердца Семиречья слышались крики детей, резвящихся на льду. Мара шла к дому Ялуши, кивая и улыбаясь редким прохожим — коренастым и невысоким, деловитым словно муравьи. Здесь все были чем-то заняты, что-то делали… Такой странный, удивительный город.

Дом Ялуши на высоких сваях стоял на отдельном островке, окруженный густым садом, и одним боком сползал в реку. Уже подходя к крыльцу, Мара услышала знакомый голос с извечными визгливыми нотками:

— … и чтоб духу твоего здесь до самой весны не было, проклятый!

Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил раскрасневшийся мужичонка, спешащий скрыться куда подальше от крика жены. Проходя мимо Мары нетвердой походкой, он натягивал лохматую шапку на уши и тихо бормотал под нос что-то про ополоумевших баб — ведьма не расслышала многих деталей его монолога. Следом выскочила сама Ялуша, румяная и сердитая, с запорошенной мукой скалкой в руке.

— И не вздумай в дом проситься, черт болотный! Не пущу, так и знай!..

Тут взгляд женщины наткнулся на Мару, и серебристые глаза расширились от удивления и радости.

— Марушка! Маруша!.. Ты ли это?

Женщина заторопилась, неуклюже сбегая с крыльца и заключая Мару в крепкие материнские объятия.

— Как же ты так здесь, да в такое время?.. Ай, что это я, пойдем скорее в дом, ты же замерзла, девочка бедная! — Ялуша заботливо отряхнула плащ ведьмы, который сама же перемазала мукой, и, схватив ее под локоть, потащила в теплые сени, не прекращая трещать как сорока.

— Ты голодна, Марушка? Я скоро деток кормить буду, справилась бы быстрее — да этот паскудник, мальков ему в ухо, все мешался — а потом еще и дружков своих притащил, зараза… А те с бутылью, куда ж без нее! Ушли они скоро, а этот завалился на лавку и давай храпеть, а мне так от того противно стало, что я… Ой, что это я, рыба старая, все плавниками о воду бью, ты же небось устала, Маруша! — Ялуша усадила ведьму на лавку, а сама кинулась к широкому столу из светлого дерева, хлопотать, — Ты расскажи мне, какими судьбами здесь?

Маре говорить не слишком хотелось: светлый дом Ялуши был не для таких разговоров, да и она беспокоиться начнет, словно наседка о цыпленке, пусть и приблудном. В детстве Мара, оставшись одна, частенько прибегала в Семиречье — тамошние хозяйки постоянно кликали ведьму Виску, если хворь какая на детей нападала. Дочь Виски все семиреченцы знали, все привечали ее: кто добрым словом, кто одежонкой, кто — едой. Ялуша была из тех, кто делился с девочкой всем и кто почитал ее почти за собственную дочь. При этом она не пыталась удерживать ведьмину дочь и с легким сердцем отпускала обратно в лес. Мара всю жизнь помнила Ялушу вот такой: дородной, но миловидной женщиной с румяными щеками, почти бесцветными глазами и русыми кудрями, выглядывающими из-под чистого платка. Она постоянно что-то готовила, постоянно ворчала на своего мужа, местного плотника, постоянно возилась со своими детьми и была душой Семиречья.

Ведьма оглядела уютную просторную комнату с чисто выбеленной печью, разрисованной цветами и птицами, светлыми занавесками и резным узором под потолочными балками. Разве может сюда прийти беда? Со второго этажа слышался топот босых детских ножек и звонкие голоса, приглушенные толстыми стенами. Ялуша суетилась у стола, быстро колдуя над тестом и выкладывая на противни пухлые пирожки. Ее крепкие руки по локоть в муке словно светились — от нее шло ощущение тепла и уюта, семейной тишины… Да только Мара знала, что никогда этот светлый чистый дом не заменил бы ей мрачных сводов ветвей над головой и ночных шорохов-шепотов на дальних болотах.

— По делам бреду, Ялуша, — все же ответила Мара, немного повременив, — Хочу наведаться на запад — может, перезимую там…

Уж лучше так тебе думать, теплое ты создание.

Ялуша закивала, разворачиваясь к Маре и отирая со лба пот. На лбу женщины осталась белая полоса, и Мара улыбнулась этому — даже сейчас семиреченка оставалась удивительно славной и теплой.

— Оно и правильно, девочка — что тебе в лесу прозябать? А есть там, на западе, ночлег для тебя? Тебя примут? Не обидят?

— Не тревожься, Ялуша, — Мара подошла к ней и, взяв в руки чистую тряпицу, отерла с лица женщины муку, — Ничего со мной не станется.

Та, привстав на цыпочки, потрепала ведьму по щеке и принялась дальше возиться. Вскоре по комнате пополз приятный запах пирожков, и лишь тогда Мара поняла, насколько проголодалась за дни пути. Свою еду ведьма экономила как могла — чтоб до Мертволесья хватило. Все вехи и стрелки указывали туда, откуда начинался каждый Излом…

— Дети! Живо за стол! — звучно крикнула Ялуша, отирая руки о передник.

Послышался громкий топот, а затем комната быстро заполнилась домочадцами. Старшие дети Ялуши, дочери Енка и Таша, давно уж обзавелись своими семьями и жили отдельно от родителей, но скучать женщине не приходилось — семеро младших все еще были под материнским крылом. Когда они шумной толпой спустились вниз, Мару даже передернуло: она бы и с одним ребенком не управилась, а тут — семеро…

— Шаня, Ольвер, Ведан, Яска, Лита, Мирна, Айма, — бормотала Ялуша, вглядываясь в мордашки детей, похожих один на другого. Мара с интересом разглядывала тонкие перламутровые чешуйки, мелким узором идущие вдоль светлых бровей. Их можно было заметить лишь на свету — чешуйки переливались радугой. К двадцати годам они и вовсе пропадали, но дети речного народца казались совсем чудными. То ли русалки, то ли водяные да водяницы.

Среброглазые ребятишки уставились на Мару как один, и ведьме стало не по себе. Ялуша заметила это и тут же цыкнула на детей.

— Ну, чего вытаращились? Не видите — устала госпожа с дороги. Быстро сели все по местам!

Командный тон матери подействовал: мелкие тут же опустили очи долу и расселись за длинным столом, где уже стояли миски с мясной кашей и круглая тарелка, на которой горкой высились пирожки. Ялуша поставила перед Марой громадную, до краев полную миску и заботливо проворковала:

— Кушай, моя деточка! Горячего, поди, давно не ела — вон как исхудала с нашей последней встречи…

За столом воцарилось сосредоточенное молчание, нарушаемое довольным чавканием. Мара украдкой поглядывала на детей: младший мальчишка, Ведан, попытался исподтишка стащить у своей близняшки Литы пирожок, за что получил ложкой по лбу от сестры. Ведьма сдержала улыбку: дети были смешными. Действительно смешными.

— Ма-а-ам, почему Шане больше досталось? — обиженно спросила пухленькая девочка со светлыми веснушками на вздернутом носике.

— Мирна, прекрати: всем поровну досталось, — проворчала Ялуша, прибираясь со стола, — Не выдумывай.

— Мирна просто у нас толстая, вот и просит, — ехидно поддел пухленькую девочку мальчишка постарше, с рыжими пестрыми чешуйками над бровями. Та вспыхнула, словно мак, и негодующе воскликнула:

— И вовсе нет!

— Вовсе да!

— Вовсе нет!

— Вовсе да!

— Рты закрыли, мальков вам в ухо! — смешно картавя, выкрикнула маленькая девочка со светлыми вихрами над высоким лбом — и тут же получила подзатыльник от матери.

— Айма! Чтоб я от тебя ругательств не слышала, а то так отлуплю — мало не покажется! — грозно рявкнула Ялуша, упирая руки в крутые бедра. Айма невинно захлопала глазами и безапелляционно заявила:

— Но ты же говоришь так, и папа так говорит…

— Папа и не так говорит, — заметила долговязая девица — Шаня, кажется. Дети постарше рассмеялись, маленькие подхватили, не понимая, чему смеяться, но силясь подражать остальным.