Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 118)

— А что, надо было ему выложить историю нашей с тобой жизни? Чтоб он поплакал? Забудь, Меред — мы не увидим его больше никогда, и он нас, даст богиня, тоже. Вон, прислушайся лучше: кажется, в городе скоморохи — слышишь, какой гвалт из едальни? Пойдем скорее, может, там твои приятели детства. Помилуетесь.

И, провожаемая тяжелым взглядом подруги, Атеа направила лошадь прямиком к конюшням, ютившимся сбоку от постоялого двора. Из головы не шло странное чувство: Лебедь поняла, что впервые в жизни была готова к нападению, и сейчас смотрела на все произошедшее со стороны. Словно это было не с ней, а с кем-то другим, а она лишь холодно наблюдала за тем, как от ее руки умирают дикие. Лебедь знала — так бывает, когда привыкаешь к постоянным стычкам с духами. Разве что проблема была в том, что она еще не привыкла и не могла даже помыслить о том, что однажды привыкнет. На сердце почему-то стало тяжело. Впрочем, знать об этом не следовало никому.

========== Глава 41. Разбитый цветок ==========

Молодые пареньки в пестрых разномастных плащах перебрасывали друг другу шары из цветного стекла, умещавшиеся на ладони, и отблески пламени плясали на круглых полупрозрачных боках. Зеваки, обступившие невысокую сцену у камина плотным кольцом, всякий раз хором охали, когда один из шаров взлетал слишком высоко, по немыслимой траектории отправляясь в руки другого жонглера — и всякий раз мальчишки умудрялись поймать хрупкую фигурку и не дать ей разбиться. Меред, с минуту наблюдавшая за ними, покачала головой: оба скомороха работали грубо, неряшливо, и допускали оплошности, которые могли привести к провалу номера. Впрочем, пока что судьба благоволила ребятам — да и толпа не разбиралась в таких тонкостях. Для людей все происходящее казалось детской ожившей сказкой, капелькой радости, и никто бы и слова не посмел сказать о том, что мальчишки халтурят — даже если бы и заметил то.

За стойкой, вытянувшейся вдоль одной из стен, расположилась пестрая компания артистов, наблюдающих за своими товарищами и тихонько переговаривающихся меж собой. Музыканты — невысокая полная женщина с флейтой и мальчишка с рыжими вихрами, бренчащий на лютне в такт, — сидели поближе к сцене, и городские жители, собравшиеся здесь, пританцовывали, наблюдая за выступлением жонглеров. В зале негде было и стать — народу собралось действительно много, и Меред, неловко продираясь через толпу за золотой косой Атеа, чувствовала себя не в своем гнезде. Атеа же, напротив, легко лавировала меж людьми, изящно обходя их и рассыпаясь в извинениях, если случайно задевала кого-то, и раздобревшие от присутствия скоморохов люди таяли от одной ее улыбки, пропуская ее к хозяину едальни. На Тэаргу, шедшую за ними, Меред даже не оглядывалась — ведьма могла быть совсем незаметной, когда хотела.

Когда они наконец добрались до стойки, жонглеры уже размашисто кланялись людям, щедро разбрасывая улыбки и золото веселого смеха. Мальчишкам, судя по всему, еще не было двадцати, а потому они грелись в лучах этой минутной славы с искренней восторженностью детей. Меред знала это чувство — оно было сладким, смеющимся и до того приятным, что после выступлений ей порой и вовсе не хотелось спать, и только старшие Ранлу или Энья могли загнать ее в фургон. Старый Агар тогда лишь усмехался, щуря хитрые ясные синие глаза, и говорил — пусть играет. Пускай поет, играет, пускай делает все, что ей заблагорассудится — только пускай остается живой. Тогда она еще не понимала, что имеет в виду наставник — а вот сейчас, глядя на этих двух парней в цветных плащах, поняла.

Играйте, дети холмов и дорог. Будьте всегда легки и светлы, несите людям радость — что еще вам, бездомным, остается?

Атеа, перегнувшись через стойку, о чем-то беседовала с хозяином постоялого двора, но в здешнем шуме разобрать слов Меред все равно не могла. Мимо них ужом юркнул седовласый мужчина в синем кафтане с широкими рукавами, и Птица заинтересованно проводила его взглядом: синий был цветом сказителей. И точно — человек легким прыжком взобрался на сцену, и в общий гвалт вплелся одобрительный свист и радостные окрики.

— Сказание о походе короля Эндара!

— Троллева царевна!..

— «Море забрало их»!

Мужчина широким жестом призвал толпу к молчанию, поднимая руки и разводя их в стороны, и васильковая ткань мягкими волнами заструилась по воздуху. Люди затихли, и Меред ощутила их молчание почти что на вкус: они ждали чудо, маленькую сказку, и взрослые сердца трепетали от предвкушения, дрожа в едином ритме и наполнившись единой мольбой. Человек оглядел зрителей, почему-то задержав взгляд на Птице, а затем загадочно улыбнулся, чуть склонив голову набок.

— Как много знакомых названий я слышу — стало быть, здешние люди чтят свое прошлое, — народ вновь одобрительно загудел, и на этот раз сказитель не стал их останавливать. Дождавшись тишины, он деланно нахмурил широкие брови, подпирая рукой щеку, — И я даже не знаю, должен ли предлагать вам новую историю…

— Отчего же и нет? — выкрикнула какая-то молоденькая девчушка, и люди поддержали ее: мол, всем известные сказания они и сами сбаять могли, а коли уж есть неизвестная никому легенда, то лучше ее пускай менестрель расскажет. Мужчина покивал головой, щуря ясные хитроватые глаза, а затем вздохнул:

— Ну что ж, коль вы и впрямь хотите услышать… — он неуловимым движением достал из-за пазухи перевязь крохотных узких, словно трубочки, колокольчиков и вытянул ее так, чтоб все смогли разглядеть. Выражение его лица стало задумчивым, почти что печальным, — Никто и не знает, что это — новая байка, родившаяся на рассвете нового дня, или забытая всеми быль, которую теперь никто и не упомнит. Эту сказку напел мне ветер, когда я прогуливался по стеклянным садам забытого эльфийского города Эредана. Лишь туман нынче бродит по белокаменным дорожкам среди полуразрушенных беседок из фигурного стекла и сонных, навеки уснувших деревьев. Там я блуждал в одиночестве, и печаль покинутой земли текла по моим венам, смешиваясь с моей кровью. Сумерки ступали следом за мной, и последние лучи солнца танцевали внутри цветных стеклянных колонн, расцвечивая дорогу под моими ногами. Тогда была осень… Птицы летели прочь, за моря — я слышал их хриплый клекот в вышине, и тоска заполнила все мое сердце. Но в том безмолвии я вдруг услышал тихий-тихий, едва различимый звук. Вот этот, — во второй его руке, выскользнув из рукава, появилась тонкая металлическая палочка с узорной резьбой на полых боках, и сказитель легонько тронул ею один из колокольчиков. Тихий нежный перезвон разнесся по залу, и Меред невольно пригляделась повнимательней к перевязи: простая скоморошья безделушка не могла издавать такой звук — молодая женщина хорошо знала, как поют колокольцы бродячих артистов. Неужто и впрямь эльфийская? Мужчина между тем продолжил, — Музыка ветра. Раньше, еще до того, как люди научились строить города и корабли, эльфы уже творили такие колокольчики и развешивали их в своих садах, поднося их песнь в дар небу. Ветви деревьев были украшены перевязями, и волшебная музыка лилась из каждого уголка заповедных эльфийских земель. Говорят, в Аларисе, что за лесами и горами, до сих пор звучат эти напевы — но вряд ли люди услышат их вновь… Быть может, только в покинутом, опустевшем Эредане — да еще здесь, в этом зале. Мы с вами счастливцы, любезные мои друзья.

Он тонко улыбнулся, прикрывая глаза, а Меред про себя восхитилась: сказитель отлично играл. Невозможно было усомниться в его искренности, невозможно было отвести глаз от дивных хрупких колокольцев, на чьих длинных боках танцевал свет. И Птице вдруг стало очень интересно, что же расскажет менестрель. Судя по всему, сказание будет эльфийское — но не «Море забрало их», и наверняка не «Королева Осени», и не «Песнь о Леаре-Незабудке». Что же тогда?

В тишине тихонько пела лютня, наигрывая дивную мелодию — не печальную, но пронизывающую до самых глубин. Собравшаяся толпа молчала, и в блеске их глаз Меред видела почти детскую жажду чуда. Менестрель вновь тронул колокольчики — на этот раз тонкими длинными пальцами, и те отозвались нежной песней, сплетающейся с перезвоном струн.

— Я взял их с собой, но ночь настигла меня прямо на руинах Эредана, и мне пришлось заночевать там, в тиши древнего города, — продолжал мужчина, глядя в пространство перед собой. Если бы Меред не знала, как учат скоморохов, то точно поверила бы, что он вспоминает, — И был у меня сон — из тех, что и не сны вовсе. Память Эредана — вот что это было! — он вытянул руку, удивительно изящную, и отблеск колокольчиков лег в его ладонь так, словно он поймал свет, — Эредан рассказал мне то, что расскажу вам сейчас я.

Казалось, и свет в зале померк, будто кто-то чуть притушил огонь в очаге. Меред бросила взгляд в сторону огня и увидела, что два паренька-жонглера затянули камин черной плотной тканью, и сквозь нее пламя едва-едва видно. Но по потолку танцевали крохотные пятнышки света, и люди в толпе, заметившие это, восхищенно охали и негромко переговаривались друг с другом, указывая вверх. Меред невольно улыбнулась: она очень любила такие фонарики. В их сплошных граненых боках прорезали маленькие отверстия, силуэты сказочных существ, пейзажей, а внутрь ставили свечу. Скоморохи медленно крутили фонарики в руках, и тень играла со светом на стенах, создавая перед глазами смотрящих сказку. Сейчас все в зале видели звезды, волшебным образом вдруг оказавшиеся в тесной комнатушке. Мужчина смотрел на зрителей, и глаза его отсвечивали лазурью.