Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 119)

— Сколько зим нашему миру, сколько веков он прожил? Никто уже и не упомнит. Однако с самого рождения земли, с самого первого нашего вздоха на нас глядят звезды. Их очи холодны, и сумрачный свет их сердец серебрит облака, чертит сияющие дорожки на воде, застывает в каплях росы… — музыка стала тише, а голос сказителя — мягче, — Колокольчики напели мне странный сон, друзья мои. Я видел небо — черное, выкрашенное углем и сапфировыми тенями, и все это небо было усыпано драгоценными цветами. Цветами из стекла, из самоцветных камней, из серебра. Их острые лепестки напоминали лучи звезд, — менестрель усмехнулся краешком рта, не глядя ни на кого в зале, — И я бродил по небесному полю, вдоль облачных тонких троп, что проседали под моей ногой, словно мягкий пружинистый мох. Много я видел прекрасных цветов в той долине, касался их — и не мог сорвать. Я тянул к ним руки, но их острые холодные шипы искололи мне в кровь пальцы, а от каждого моего прикосновения лепестки их лопались. И им не было ни конца, ни края! Обернувшись, я увидел за своей спиной бесконечный простор, полнящийся осколками, и каждый из них сиял. «Это звезды!», подумал я, оглядываясь по сторонам. С земли мы видим их крохотными искорками, и никто не знает, что на самом деле небо усыпано драгоценным крошевом. И в тот миг, когда я понял эту истину, сердце мое заплакало — неужели я собственноручно уничтожил стеклянные цветы, превратив все в осколки? Но тут впереди забрезжил свет, и я, преисполненный печали, пошел туда, где все ярче разгоралось дивное серебряное зарево. Ночь расступилась, и я вышел на небесный луг, где на мягком облаке восседала юная девушка. Серебро ее волос лунными нитями спадало с кромки белоснежных туч и проливалось на землю сиянием, в глазах, безбрежных, словно синее море, плескалась волнами печаль, какую мне вовеки не дано ни понять, ни даже вообразить! А в белых своих тонких руках она держала последний уцелевший цветок.

В тишине, повисшей в зале и заполненной лишь тихим напевом струн, невесомо прошелестело:

— Ложь.

Никто, кроме нее, не услышал брошенного слова — внимание толпы целиком и полностью принадлежало седовласому мужчине. Меред повернула голову: Тэарга сидела на высоком стуле рядом с Птицей, сложив узкие ладони на коленях, и лица ее по-прежнему не было видно. Меред нахмурилась — неужели ведьма знала эту историю? Сама девушка слышала ее впервые, хоть и немало проходила со скоморохами…

— Я подошел к ней, — сказитель чуть наклонился вперед, и колокольчики в его руках запели, замерцали волшебным серебром, — И, робея, все же обратился к ней. «В садах и городах моей земли…», молвил я, «…есть множество прекрасных цветов, что распускаются с приходом ночи, но ни один из них не смог бы стать равным тебе, ибо никогда я не видел такой красоты. И никогда — такой печали». Прекрасная незнакомка подняла на меня взгляд, и голос ее, наполненный соловьиными песнями и шепотами осенних ручьев, коснулся, казалось, моего сердца. «Ты, чужестранец, принес печаль в мой край. Твои неловкие, злые руки разрушили все, что я взрастила здесь. Остался лишь один, и нет для меня цветка дороже. Уходи скорее из моего дома, возвращайся в сады своей земли — мою же оставь мне и дай мне оплакать то, что никогда больше не расцветет. Уходи», — менестрель низко опустил голову, и голос его дрогнул, надломился, — Я проснулся в предрассветной тиши Эредана, опустошенный, в слезах. Горечь заполнила мою грудь, как отравленное вино наполняет кубок, и я молил небо простить меня — и весь род человеческий, за то, что мы, быть может, однажды и сделали. И не было конца и края моей тоски. Усталый, подавленный, я шел прочь из Эредана, и последние утренние звезды угасали в вышине надо мной — лишь луна провожала меня, и я понял, что она — последний цветок на небесном поле. Я ушел из эльфийского города и больше никогда не возвращался туда — однако унес с собой память, — он вновь коснулся колокольчиков, и те ответили нежным звоном. Менестрель окинул толпу задумчивым взглядом, опуская руку за пазуху, и медленно вытащил оттуда длинный, похожий на лепесток, осколок стекла. Блики света плясали в нем, касались его сверкающих граней, переливаясь всеми цветами радуги, и толпа стройно охнула. Мужчина улыбнулся, — И много позже нашел это в своем кармане. Осколок звезды из небесного сада прекрасной царевны теперь напоминает мне о том, как хрупка красота, и как неловки человеческие руки, способные самым легким касанием навеки разрушить ее. Берегите это знание, друзья мои. Берегите его. Нет! — он вскинул руку, когда кто-то из зала начал хлопать, а затем медленно прижал палец к губам, — Сохраните тишь до того, как звезды над нами не потухнут. Почтите вместе со мной эту память.

Вымолвив это, сказитель прижал кулак с осколком стекла к груди и опустил голову. Затихла музыка, и танец пятнышек света на потолке замер, а затем и сами пятнышки исчезли, медленно растворившись в темноте. Мальчишки-жонглеры плавно убрали ткань, и зал вновь заполнился светом и — в тот же миг — радостными криками, громкими хлопками и свистом. Люди смотрели на него, как дети смотрят на волшебников, и некоторые девушки украдкой утирали рукавами глаза. Синеглазый менестрель улыбался им, раскинув руки, и кланялся — но с таким достоинством, словно сам был королем. Меред хлопала вместе со всеми — все же она могла оценить искусство мастера.

— Да-а, — протянула Атеа, облокачиваясь на стойку и восхищенно покачивая головой. Музыканты уже затянули веселую плясовую, и народ начал пританцовывать, разбиваясь на пары, — Давненько я не слышала такой ладной сказки. Меред, вот почему ты мне такое не рассказывала? — она деланно надула губки, как и всегда, и Птица лишь развела руками.

— Я не знала этой легенды — мой наставник не рассказывал мне ее… Хотя многие эльфийские байки мне знакомы — и эту точно упомнила бы…

Тэаргавар, тенью соскользнув со стула, тихо молвила:

— Твой наставник был мудрым человеком и не баял того, чего никогда не было. Такой легенды нет. Есть иная, и любой эльф из любого племени мог бы рассказать ее вам — кого бы вы ни спросили.

— Небось, и ты можешь? — Атеа чуть сощурилась, плавно скрещивая руки на груди. Тэаргавар утвердительно кивнула. Узкие ее руки по-прежнему прятались в белых рукавах. Лебедь хмыкнула, а затем в своей манере взяла ведьму под локоть и церемонно повела ее к лестницам, ведущим в комнаты, — Вот и славно. Зимой рассвета ждать долго. Не откажешься потешить нас сказкой на ночь?

Меред, поспешившая за ними, не видела лица ведьмы и не слышала, ответила ли та что-то — но почему-то не сомневалась: Тэарга расскажет. Эльфийская ведьма знала на удивление много легенд и былей, и всякий раз, когда она начинала что-то говорить, это оказывалось своевременным, словно женщина давала им маленькую подсказку для великой загадки, один из тысячи ключиков, который отмыкал лишь один замок из сотен — и нужно было его найти. Меред постоянно колебалась — с одной стороны, создавалось ощущение, что эльфийка все время держала их на ниточках, словно тряпичных кукол-марионеток, и это не нравилось Птице, но с другой стороны, почему-то ей казалось, что в загадках Тэаргавар нет зла. И внутри каждый раз радостно екало, когда вдруг Меред сплетала все ниточки разом и начинала видеть единую полную картину. Впрочем, со временем выяснялось, что полученное — лишь крохотная часть чего-то еще более великого, что пока что Птица не могла ни охватить внутренним взором, ни понять сердцем.

В комнате Атеа сразу же плюхнулась на одну из трех узких кроватей, не потрудившись даже плащ скинуть. Меред поискала глазами свечу и уже двинулась было к невысокой табуретке, на которой стояла плошка с толстым огарком, когда Лебедь окликнула ее:

— Постой, дорогая. Сказки должно рассказывать в темноте — не так ли, госпожа Знающая? — последние слова растянули ее губы в ухмылке.

В сумрачном серебряном свете, льющемся сквозь стекло с улицы, Меред видела лишь очертания ведьмы — контуры ее плеч, скрытых серой тканью, тоненькую полосочку света поверх ее плаща, и легкую, практически незаметную, белую прядь, спускающуюся из-под капюшона на грудь. Тэаргавар, не глядя ни на Атеа, ни на Меред, медленно направилась к окну, и Птица увидела ее тонкую руку, вскинутую вверх и высвеченную лазурью. Невольно Меред опустила взгляд на свою ладонь — широкую, мозолистую, грубую даже на вид, иссеченную линиями так, словно девушка пережила уже добрую сотню зим. И как вы такие рождаетесь — легкие, изящные, хрупкие? Впрочем, на ум сразу же пришли Аллэи и Даэн, которых легкими назвать было никак нельзя.

— Так, — молвила Тэарга, вырывая Меред из глупых мыслей, — Некоторые сказки сумрачные — это ты верно подметила, Птица Атеа, — ведьма присела на подоконник, в профиль к девушкам. Все ее движения были плавными, неуловимыми — она словно скользила сквозь воздух, Меред замечала это уже не первый раз. Помолчав немного, эльфийка чуть склонила голову, и белые нити ее волос колыхнулись, едва заметные в темноте. Тэарга изящно шевельнула пальцами в сторону свечи, и на фитиле ярко полыхнул язычок пламени, разгоняя тьму по углам, — Но наша легенда — не сказка. Это — наше сокровище, утерянное давным-давно.