Aelah – ДИКАЯ ОХОТА. ПОЛОТНО ДОРОГ (страница 101)

— Все итак не зря, разве нет? — так же тихо спросила Даэн, и сквозь пелену света под веками Мара ощутила ее взгляд — золотое солнце, застывшее в капельках смолы.

— Верно, конечно. Все так. Но только одной меня недостаточно для того, чтоб изменить мир. Как недостаточно тебя, как недостаточно сотни… Колесо замерло сейчас, как замирало уже неоднократно, и как замрет еще тысячи раз — если все будет продолжаться так же. Знаешь, Даэн… Я иногда думаю, что смысл не в том, чтоб начался новый оборот — ведь не существует того механизма, что всегда будет исправен.

— Что ты хочешь сказать этим? — голос Коршуна был спокоен и тих, мягок, а потому сказать то, что на сердце, оказалось совсем несложно.

— Я и сама не совсем понимаю, моя крылатая, — Мара усмехнулась, дернув плечом, — Быть может, позже Бессмертный даст мне ответ. Я ищу его — ищу с тех самых пор, как наступила Ночь Сна. Подумай только, ведь даже само воплощение силы Бессмертного, его душа, его дети — даже они подчиняются циклу Колеса, уходя в зиму на покой. Даже они заперты, в каком-то смысле. Быть может, нужно сломить его?

Некоторое время смысл слов ведьмы доходил до Даэн, а затем она недоверчиво воззрилась на женщину:

— Сейчас оно сломлено — и что? Так ли должно быть?

— Оно не сломлено — оно остановлено. Мне кажется, что… я не знаю, Даэн. В самом деле не знаю. Только иногда мне снится, что звезды падают с его спиц дождем, просыпаются все сильнее, а затем и вовсе разлетаются, и становятся свободными, и в каждой из них — жизнь, и жизнь — в каждом из нас, словно в тех звездах… И смерти, забытия и завершения пути больше нет. Больше нет совсем. Времена года все так же сменяются, но духи не засыпают, а смертные — не умирают. Колеса нет — и нет больше его законов, по которым мы должны, подобно духам, засыпать, оставляя тело, и возвращаться вновь в новой форме, проживая такую короткую, быстротечную жизнь.

Она замолкла, обдумывая каждое свое слово, прислушиваясь к тому, что сорвалось с ее собственных губ. Где-то там лежала правда, живая истина, и Мара все пыталась отыскать ее, перебирая мысли и ощущения цветными камешками в горсти, чтоб отыскать один-единственный. Где-то там, среди них — нужно было лишь найти его.

Мягкое прикосновение к руке вывело ее из этого прозрачного оцепенения, и ведьма вскинула глаза на Даэн. Птица, наклонившись к ней поближе, смотрела на нее, и пальцы легко касались ведьминой ладони, почти невесомо. Женщина некоторое время не двигалась и ничего не говорила, а затем серьезно проговорила.

— Я не совсем понимаю, что именно ты ощущаешь, что ты имеешь в виду, чего ты хочешь. Только ты знай одно: я пойду за тобой. И помогу тебе всем, чем смогу. Каким бы ни был твой путь, Мара. Все, что нужно сделать, будет сделано, я обещаю тебе.

— Как и я тебе, — просто ответила Мара, теснее прижимая руку к теплой ладони тавранки. Еще несколько мгновений они глядели друг другу в глаза, а потом расцепили руки, и вновь тишина воцарилась над миром.

Заснеженная пустошь тянулась перед глазами белым полотном, на котором неведомые мастерицы вышили узоры лесов, замерзших рек и городов. За спиной на высоком небе виднелись серые волны туч, вздыбивших мягкую шерсть — видать, недолго солнышко будет радовать землю своим ласковым взглядом. Впрочем, даже за такие крохи Мара была благодарна Бессмертному — все же сумел, выборол, подарил своим детям маленькую короткую сказку. Не проси большего, ведьма — он итак дает каждому все, что может отдать. Куда уж больше?

Ближе к вечеру небесный простор затянулся легкими белоснежными перьями облаков, в свете заходящего солнца ставших розовыми, пурпурными, золотыми, рыжими. Мара так давно не видела ярких красок, что сейчас ощущала в сердце сладкую-сладкую тоску по теплым летним дням, наполненным хмелем и горячим запахом хвои и земляники, по осенним вечерам, когда листья начинают желтеть, когда вода в озерах и реках становится синей-синей, словно драгоценные эльфийские каменья. Длинные зимние ночи, мерцающие звездами, пахнущие морозом и дымом из печной трубы, тоже были дороги ее сердцу — однако сейчас, как никогда, хотелось жизни. Такой, чтоб взахлеб, чтоб допьяна, чтоб лететь, подобно птице, падая все выше в июльское черное небо.

В груди заворочался дух, сонный и неуклюжий зимой — но все так же желающий свободы. Мара мягко коснулась зверя, и тот, недовольно ворча, вновь улегся, свернувшись теплым клубочком где-то возле ее сердца и укрыв его пушистым хвостом. Как вы там, мои лунные братья и сестры? Ждете ли меня, пропавшую? То была первая зима, когда Мара ушла от волков, и она почти что ощущала беспокойство стаи. Звери, воспринимавшие силу Бессмертного и его детей гораздо яснее, чем двуногие, привыкли к ней и полюбили ее, а потому скучали по ней. Мара не сомневалась, что в родном лесу ее помнят не только травы и деревья, но и луноглазая стая, и иногда ей так хотелось оставить тело и помчаться к ним, чтоб хотя бы на миг увидеть, чтоб рассказать им все… Однако до вольчих логов было слишком далеко — вряд ли тело продержится так долго без духа. Да и пугать Даэн лишний раз ей покуда не хотелось.

Мара рассказала Птице о том, что умеет выходить из тела, и что дух ее принимает волчью форму, рассказала в самом начале их пути к Эллоину. Даэн слушала, словно ребенок, жадно внимая каждому слову и глядя на Мару с восторгом и опаской, словно та оказалась ожившей сказкой. Впрочем, так, наверное, и было на самом деле. Ведьма не скрыла ничего — ни того, что долго в таком состоянии не может находиться, ни того, что пространство для духа не имеет никакого значения, и можно перемещаться в нем куда быстрее, чем привыкли смертные, ни того, что духу нравится свобода от тела, и он рвется наружу. Даэн приняла это спокойно — лишь полушутливо попросила, чтоб Мара не сбегала далеко от нее в лес, иначе она будет волноваться, но ведьма ощущала тревогу за ее веселым тоном. Оно и не мудрено: вряд ли какой человек будет рад, проснувшись рядом со своей любимой и обнаружив холодное тело, покинутое самой жизнью и едва дышащее. А посему с такими экспериментами можно и подождать — если Бессмертный позволит, ей на долю еще выпадет возможность увидеть стаю.

О том, что такой возможности может и не быть, Мара старалась не думать. Слишком быстро текло сквозь их пальцы время, чтоб размышлять о забвении и страшиться будущего. Оно всегда наступало внезапно, тогда, когда ему вздумается, и предсказать его ведьма не могла — да и не хотела. Так или иначе, тот миг, когда грядущее свершится, станет для нее мигом «сейчас». А раз так, бояться было нечего.

Вечер мягко ступал за ними по пятам, словно бесшумный вор, собирающий в свой мешок последние лучики заката, а на горизонте маячила рваная узенькая полоска света, мерцающая огоньками. Вскоре Мара различила узор крохотных пятнышек-окошек в невысоких домиках, и ветер донес до нее слабый, едва ощутимый запах снеди.

— Судя по всему, мы добрались до Скельгара, — Даэн привстала в стременах, всматриваясь вдаль, — По крайней мере, на карте этот городишко так называется.

— Ты бывала здесь? — Мара тоже сощурилась, присматриваясь к силуэтам домов и садов вокруг них. Даэн хмыкнула:

— Нет, сюда Лорелей нас никогда не отправляла. Что же… поглядим-ка, Мара, есть ли там постоялый двор без клопов.

С этими словами Птица послала лошадь рысью, и Мара поспешила сделать то же самое, стараясь не отставать от Даэн. Когда темнота наконец опустилась на землю, накрывая собою холмы и долины, всадницы вошли в город, зовущийся Скельгаром.

Скельгар оказался небольшим, вытянутым вдоль Железного Тракта и густо заросшим огромными садами. Наверное, здесь выращивают продовольствие для пограничных городов, подумалось Маре. За городской стеной, довольно хлипкой даже на вид, в зарешеченных проемах ворот виднелись темные широкие пятна распаханной земли, щедро припорошенной снегом. Громадные поля тянулись до самых холмов, устеленных белым покрывалом. Наверное, жители не хотели занимать ни клочка земли, поэтому город узкой полосой обнимал дорогу с двух сторон, теснясь подле нее, а все свободное пространство люди засеивали. Мара надеялась, что со времен предыдущих Изломов ничего не изменилось, и в Скельгаре, как и прежде, помнят, зачем он был построен на самом деле.

Дорога привела их к городской площади с двумя колодцами под деревянными заснеженными крышами. Где-то совсем рядом визжали играющие дети, брехали собаки, слышался хохот захмелевших мужиков. Мара ощущала на себе взгляды прохожих, неспешно бредущих куда-то по делам, но взгляды те враждебными не были, а потому ведьма, спрыгнув с лошади и взяв ее под уздцы, спокойно и уверенно направилась по расчищенной тропке к двухэтажному широкому зданию, у крыльца которого тихонько поскрипывала узорная вывеска.

Отдав лошадей хмурому конюху, Даэн распорядилась, чтоб тех накормили сейчас и на рассвете, и вдвоем с Марой они вошли в помещение. Здесь было тепло, людно, в дальнем углу на деревянной широкой приступке играл бродячий флейтист — совсем еще мальчишка, лукавый и смешливый, с шапкой густых темных кудрей. Ему присвистывали, хлопали, и музыкант улыбался еще шире, выводя очередную заливистую трель. Это было славно, это было действительно хорошо, в этом была жизнь, и впервые за долгое время Мара не чувствовала себя лишней в человеческом кругу.